глубокой пучины. Кельрак успел подхватить её на руки, на колени, прижав к себе. Мир замер. Не столько вокруг, сколько внутри него. Звуки боя, крики, лязг, грохот рушащегося камня — всё стало далёким, приглушённым, словно он погрузился в воду, а мир остался на поверхности. Ли'риюс, выпавший из её пальцев, покатился по камню. Жезл звякнул о пол. Посох упал рядом. Мир вокруг ревел — рабы, саргтлин, мригги, Дуга с топором, Дилаэль с мечом, Маята с арбалетом — все дрались, все умирали, всё горело и рушилось.

Кельрак держал Синаэ и смотрел на её лицо — серое, неподвижное, с закрытыми глазами, из-под которых больше уже не просвечивал ультрамарин. Она дышала едва-едва. Едва-едва. Как дышит ребёнок, заснувший так глубоко, что мир перестал для него существовать. Книга. Последнее слово. Единственное, что имело значение для нее в последние мгновения.

Он все понял. Кельрак опустил Синаэ на камень. Осторожно. Бережно. Подложил под её голову свой плащ — тот самый, второй раз за эти дни. Поднял посох. Достал из кармана книгу Полкотела — маленькую, уменьшенную, тёплую, вибрирующую, живую. Книга откликнулась, словно только этого и ждала. Она ждала с того дня, когда полурослик вручил её чародею в своей мастерской, не зная, что вручает ключ от двери, через которую пройдут полторы сотни душ. Он вернул книге нормальный размер. Раскрыл — не наугад, а точно, на странице, которую никогда не читал, но которая раскрылась сама, как раскрывается дверь перед тем, кто имеет нужный ключ. Страница была тёплой на ощупь, и буквы на ней светились не магическим, а внутренним светом, как светятся угли в потухшем костре. Шифр исчез. Не расшифровался, не стал понятным, а исчез, как будто его никогда и не было, как будто страницы просто ждали этого момента, этого читателя, этого отчаяния. Кельрак увидел формулу — не глазами, а всем телом, каждой клеткой, каждой частицей грубой магии, пульсирующей в его крови. Формула была простая. Проста, как падение наземь. Проста, как смерть.

Посох загудел. Сущность лича, заточённая в черепе, перестала кричать и начала… помогать. Не потому что хотела. Потому что формула требовала стабилизации, и сущность, при всём своём ужасе, была единственным якорем, способным удержать ритуал от немедленного коллапса. Первый алмаз лопнул. Остались два. Потом — один. Книга Полкотела. Посох из черепа лича. Заёмная сила. Три инструмента, найденные в разное время и для разных целей, вдруг сложились в один узор. Синаэ видела все это заранее, еще до того, как они покинули че’иль. Теперь видел и он. Не отдельные эпизоды кампании, а единственную конструкцию, ради которой их пути и сходились всё это время. Посох — стабильность. Книга — знание. Заёмная сила — цена. Кельрак встал, и мир вокруг словно задержал дыхание. Рабы замедлились. Дуга опустил топор. Дилаэль обернулся. Маята перестала стрелять. Улитаррид тоже замер. Его ментальное давление ослабло не потому, что он устал, а потому, что почувствовал: чародей делает нечто непредвиденное.

— Что ты делаешь? — спросил голос. Впервые не холодный, не ментальный, а по-настоящему заинтересованный и живой.

Но интерес почти сразу сменился чем-то иным. Улитаррид понял, что Кельрак не ломает ментальную сеть, не бьёт в его мощнейший псионический щит и даже не пытается продавить его силой. Он делает нечто куда более страшное…

— Остановите его! Он открывает, — впервые за века в чужом голосе прозвучал не холодный интерес, а самый настоящий страх. Кельрак не ответил. Он начал читать.

Глава 21

Глава 21. Врата миров

Хронология: тот же день. Врата миров.

Иногда реальность не гнётся, не дрожит и даже не предупреждает заранее иными мистическими проявлениями — она просто трескается. Буквально, без всякой метафоры, как трескается под ударом лёд, как лопается закалённое стекло, когда в нём накапливается слишком много скрытого напряжения. Кельрак чувствовал это с пугающей ясностью. Магическое зрение, обострённое до боли, показывало мир уже не цельным, а расходящимся по шву, когда контуры предметов двоились, пространство пульсировало, словно камень каверны одновременно пытался остаться собой и стать чем-то совершенно иным. На один удар сердца всё вокруг сделалось красным, потом белым, потом лишилось цвета вовсе — и в этом бесцветии он понял, что стоит на самом краю того, что другие маги назвали бы невозможным. Навь.

Боль пришла не острой вспышкой, а тупой, всеобъемлющей тяжестью, разлитой по костям, суставам, мышцам и каждой жиле, будто тело решили переплавить целиком, даже не потрудившись сперва вынуть из него душу. Из носа потекло горячее. Руки были заняты: правая сжимала посох, и адамантин вибрировал так, что ныли кости ладони, а левая держала книгу, и светились уже все страницы разом, словно каждая буква была написана расплавленным серебром. Рот произносил слова ритуала, и слова эти уже не принадлежали ему — они были старше эльдари, старше казалось фаэрзресс, старше самого Хар'Олот, принадлежали языку тех, кто впервые нашёл швы между мирами и, найдя, решил их распороть. Ты умрёшь. Не вопрос, а голая констатация фактов. Лич знал цену заёмной силы лучше, чем кто-либо, ведь он сам когда-то пытался использовать её, и она убила его. Точнее — убила то, что было смертного в нём, оставив нежить, голодную тень, запертую теперь в адамантиновом посохе и старом черепе. Ты умрёшь, и я освобожусь. Меня это устраивает.

— Нет, — мысленно выдохнул Кельрак между словами ритуала. — Ты будешь служить мне еще долго. Служить, пока остатки твоих костей не рассыплются пылью.

Сущность помолчала всего на мгновение, которое показалось бы часом.

Потом — с неохотой, с ворчанием, с тем угрюмым подчинением, которое Кельрак вколотил в неё при ковке: «Ритуал. Держу.» Ритуал заёмной силы был последним средством — это он знал и прежде, из отрывочных описаний в хрониках, из предостережений Яролила, из скупых строк «Свода боевых ритуалов», который он прочёл ещё учеником. Маг, произносящий слова белбау унс'аа йорн, открывал себя — полностью, без остатка — потокам энергии, пронизывающим мироздание, и позволял им течь через своё тело, как вода течёт через трубу. Цена высока, ведь часто эта труба попросту сгорала, не выдержав нагрузки. Маг, использовавший ритуал, либо умирал, либо терял дар, либо — в редчайших случаях — выживал, но ломался, как перегоревший предохранитель. Яролил рассказывал о троих, кто попробовал за последнюю тысячу лет. Двое мертвы. Третий остался жив, но сидит теперь в подвале Обители и разговаривает с потолком.

Кельрак не был обычным магом. Его грубая магия — родственная фаэрзресс, родственная самой ткани реальности — совершенно точно не