не приносившее ощутимо полезных результатов. Большее значение Людовиком придавалось созыву провинциальных ассамблей, использовавшихся им для утверждения регулярных налогов, и мы знаем, что Штаты Лангедока, как и парижский муниципалитет, смогли добиться для себя снижения налогового бремени. Кроме того, местные сословные ассамблеи дали согласие как на создание нескольких провинциальных парламентов, так и на кодификацию кутюмов, что является одним из главных достижений царствования Людовика.

Отражением заботы Людовика о том, чтобы его подданные хорошо к нему относились, стало широкое использование рекламы и пропаганды. Ни одно другое государство до Людовика XIV не прилагало столько усилий для того, чтобы представить короля в столь благоприятном свете[831]. Похоже, это принесло Людовику успех в виде присуждения звания Отец народа и отсутствия каких-либо значительных восстаний в мрачные 1511–1513 годы. У Людовика было много возможностей поучаствовать в грандиозных церемониях — королевских похоронах, свадьбах и коронации, — использовавшихся для создания положительного образа монархии посредством возвеличивания самого короля путём распространения его изображений. В недавнем исследовании говорится, что "распространение изображений короля получило исключительное значение именно во время царствования Людовика XII", что привело как к нивелированию слухов о его сомнительном рождении, так и к возведению королевской власти в ранг божественной[832]. На уровне народных "средств массовой информации" корпорация Базош и другие популярные писатели и памфлетисты, благодаря решению Людовика не подвергать их цензуре, превратились из его критиков в яростных сторонников. Наконец, королю очень повезло с многочисленными историографами. Они не только публиковали весьма благоприятные исторические труды о его царствовании, но и побудили выдающегося интеллектуала Клода де Сейсселя заложить теоретическую основу для их восхваления царствования Людовика.

Почти всё творчество этих публицистов, будь то литераторы или художники, имело одну общую черту — смешение, в большей или меньшей степени, традиционных тем и символов с нововведениями эпохи итальянского Возрождения, особенно с темами, заимствованными из имперского Рима. Таким образом, рекламная деятельность и, в некоторых случаях, очевидная пропаганда сочетали в себе преимущество лёгкости понимания для простого народа с воодушевлением новыми идеями. Конечно, сейчас невозможно точно оценить влияние всей этой деятельности на простых людей, но общий результат, по-видимому, был для короля весьма благоприятен.

Если использование королём консультативных собраний, с одной стороны, и масштабная рекламная кампания, предвосхитившая царствование Людовика XIV, с другой, не дают однозначного ответа на вопрос о том, было ли его правление феодальным или абсолютистским, то же самое можно сказать и о его отношениях с дворянством. Людовик XII не проводил активной политики по ограничению власти и автономии дворянства. Лишь один влиятельный дворянин, Пьер де Жье, попал в опалу, но со стороны аристократии это решение не вызвало враждебной реакции. Дворянство не видело в этом угрозы своему классу. Людовик предоставил дворянам возможность участвовать в войне, где они могли завоевать славу и честь, а наступившее в стране экономическое процветание позволяло им жить достаточно хорошо. Людовик был уверен в своём дворянстве, и поэтому перестроил замок Блуа в стиле абсолютистской эпохи, лишив его почти всех укреплений. Однако в этом образе покладистого дворянства есть один диссонанс — вопрос королевских пенсий. Историки, считающие Людовика в значительной степени традиционным королем, рассматривают огромные суммы, выплачиваемые в виде пенсий, как цену, которую монархия эпохи Возрождения должна была заплатить за лояльность знати. Однако при Людовике эти выплаты сократились с 600.000 ливров в 1498 году до 105.000 ливров в 1511 году. По-видимому, это сокращение было в основном результатом исключения значительного числа дворян из списков получателей пенсий, а не уменьшения пенсий для всех. Тем не менее, дворяне не затевали мятежей, хотя и роптали, называя Людовика "королем-простолюдином" (roi roturier), что было грубейшим оскорблением, поскольку щедрость была одним из главных признаков дворянина. Людовик, как рассказывали, однажды на эти насмешки ответил: "Я предпочитаю, чтобы щёголи смеялись над моей скупостью, чем чтобы народ плакал от моей щедрости", что едва ли можно назвать позицией абсолютистского монарха[833]. Франциск I быстро восстановил пенсии до уровня 1498 года.

Другой способ взглянуть на природу французской монархии в эпоху Возрождения — это вопрос централизации. Бернар Гене утверждал, что централизация в ту эпоху имела три разных значения: личная централизация, когда фьефы переходили под прямой контроль монарха; институциональная, когда монарх создавал новы институты для более эффективного осуществления королевской власти; и географическая, когда королевская власть и институты концентрировались в столице (Париже)[834]. Что касается первого значения, то царствование Людовика не было одним из основных периодов такой централизации, но ряд фьефов в это время действительно перешли под контроль короны. Что касается двух других значений, то Гене рассматривает эпоху Возрождения как время институциональной централизации, но географической децентрализации. И деятельность Людовика как короля в значительной степени подтверждает этот тезис. Он мало времени проводил в Париже, и ни один из его главных советников, и лишь немногие из чиновников были выходцами из этого города. Гене считает, что создание парламентов Нормандии и Прованса и использование местных ассамблей вместо созыва Генеральных Штатов способствовало географической децентрализации королевской власти, но это также являлось централизацией институциональной.

Сам Людовик мало помог современному историку в понимании природы королевской власти, поскольку по этому поводу почти не высказывался, а если и высказывался, то делал это в основном о обязанности короля вершить правосудие. Возможно, лучшее из таких высказываний содержится в преамбуле к ордонансам 1499 года: "Поскольку правосудие является первой и наиболее достойной из кардинальных добродетелей, она также является первой и наиболее необходимой обязанностью всех монархов и королей!"[835] Историки склонны рассматривать королевскую власть как силу, Людовик же, как кажется, поначалу рассматривал власть как обязанность вершить правосудие, что согласуется со средневековым представлением о предназначении короля. И во время его царствования число королевских чиновников, отвечающих за правосудие, по-видимому, значительно превышало число чиновников, занимавшихся сбором налогов.

Из трудов историографов Людовика мы в основном узнаём упрощенное представление о том, что король является сакральной фигурой, обладающей властью исходящей непосредственно от Бога. Единственным исключением стал Клод де Сейссель, подробно разобравший этот вопрос в своей работе Великая монархия Франции (La grant monarchie de France), написанной в 1515 году. По его мнению, хотя французский монарх получал абсолютную власть над своим королевством от Бога, его власть всё же должна регулироваться и направляться в своём правильном использовании "уздами" религии, правильными законами и ордонансами, а также наличием добросовестных чиновников и институтов, особенно Парламента. Эти узды не позволяют королю действовать вопреки благополучию своего королевства и подданных. Для Сейсселя Людовик XII был ближе всего к образу идеального короля, потому что он правил в наибольшей степени в соответствии с этой теорией королевской власти. Тем не менее остаётся неясным, действительно ли Сейссель полагал, что Людовик придерживался описанного им ограничения королевской власти, или же он излагал Франциску I своего рода наставление о том, как быть хорошим королём[836].

Таким образом, Сейссель не дает чёткого ответа на вопрос о природе монархии при Людовике XII, хотя его труды используются обеими сторонами дискуссии. Большие трудности в определении стиля правления в ту эпоху приводят не только к предложенному