Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Мария Сoник

Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы

Глава 1

Когда секретаря на месте нет, а дверь в кабинет ректора приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть край ковра ручной работы из шерсти горного василиска — жди беды. Это не примета, не суеверие первокурсников. Это аксиома, высеченная на скрижалях Академии высшей магии кровью и слезами предыдущих поколений студентов. Либо меня сейчас с позором вышвырнут вон, предварительно аннулировав диплом и лишив магической лицензии, либо предложат нечто настолько абсурдное, настолько выходящее за рамки моего тихого, травяного мирка, что отказываться будет нельзя. Даже если каждая клеточка тела будет вопить: «Беги, Эйра, спасайся!».

Я замерла перед массивной дубовой дверью, опираясь ладонью о холодный мрамор косяка. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, а легкие горели огнем после марш-броска по бесконечному лабиринту административного крыла. Мои выходные туфли — единственная пара, купленная не для теплицы, а для «приличного вида», — предательски цокали по полированным плитам пола, разнося эхо под готическими сводами. Каждый удар каблука звучал как выстрел, объявляющий о моей панике на всю Академию.

За спиной, словно шлейф дыма от неудачного зелья, тянулся гул. Не тихий, уютный гул библиотеки, а липкий, жадный шепот, который преследовал меня от самой арки целительского крыла.

— Глядите, это же Эйра! С травяного! — фыркнул кто-то сбоку, и я краем глаза заметила стайку первокурсниц в идеально сидящих мантиях боевого факультета. — Вырядилась, как на казнь. Мантию нацепила.

— Тихо ты, дура! — шикнула на нее подруга, но так громко, что слышали даже горгульи на карнизе. — Видела ее лицо? Белая, как мел. Точно накосячила. Может, отравила кого своими травками? С нее станется, она вечно в оранжерее сидит, там столько ядовитого…

— Четыре года тише воды, ниже травы была, а тут — бац! — вызов к самому ap'Сайришу. Лично. Без объяснения причин. — Третий голос звучал злорадно. — Может, за неуспеваемость? Хотя какая у целителей неуспеваемость… Они ж просто корешки перебирают да припарки лепят.

— Или за нарушение формы! Смотрите, она даже мантию надела, а у нее складка на спине топорщится. Позор-то какой.

Щеки залил жгучий, предательский румянец. Я сделала вид, что оглохла, хотя от злости и несправедливости закусила губу до боли. За четыре года в этом серпентарии, гордо именуемом Академией, я выучила главный закон выживания: если ты тихоня с целительского, которая предпочитает общество сонных пиявок и шелест страниц компании сокурсников, тебя замечают лишь в двух случаях. Первый — когда кому-то срочно нужно вправить вывихнутое плечо после того, как боевики перестарались на спарринге. Второй — когда ты сама, совершенно непостижимым образом, вляпываешься в историю.

Вот только я не вляпывалась. Моя жизнь была выверена, как дозировка снотворного порошка. Лабораторные до темноты, библиотека до хрипоты в горле от чтения, редкие вылазки в город с такими же тихими подругами-гербалистками. И вдруг — это. Записка с гербовой печатью, врученная мне в шесть утра лично в руки старостой общежития. Он смотрел на меня с таким священным ужасом, будто я уже была ходячим мертвецом. Я не спала всю ночь, перебирая возможные грехи: может, просрочила редкий фолиант по демонологии на два дня? Или неправильно списала ингредиенты для личного проекта?

Я толкнула тяжелую створку приемной. В нос ударил запах воска, старого пергамента и горьковатого, пряного имбиря. Стол господина Торна — цербера приемной и личного секретаря ректора — пустовал. Это было настолько же противоестественно, как если бы солнце взошло на западе. Господин Торн сидел на своем посту неотлучно, казалось, он даже спал с открытыми глазами, сверля взглядом каждого входящего. На столе сиротливо дымилась фарфоровая кружка с чаем, и от нее поднимался тонкий пар, а рядом лежала раскрытая книга учета посетителей. Перо валялось на полу, словно его бросили в панике.

В кабинете горел мягкий, янтарный свет. И оттуда, сквозь щель в тяжелой, обитой бархатом двери, доносилось негромкое, чуть фальшивое напевание. Ректор ap'Сайриш напевал что-то ритмичное, похожее на морскую песенку.

Я замерла, нервно теребя край мантии. Правила этикета гласят: ждать секретаря. Даже если секретарь провалился в Тартарары. Стучать к ректору без доклада — это социальное самоубийство, сравнимое с попыткой обнять василиска. Но если ректор знает, что я приду, и поет там с таким энтузиазмом, может, он ждет, что я проявлю инициативу? Или это ловушка?

— Заходите, заходите, дитя мое! Не стойте столбом, сквозняк нагуляете! — раздался мелодичный, но властный голос из-за двери. Напевание стихло. — Чай стынет!

Я вздохнула так глубоко, словно собиралась нырять в бездну, мысленно пожелала себе стальных нервов и переступила порог.

Кабинет ректора Вэлиана ap'Сайриша был точной копией его владельца: роскошный, опасный и с двойным дном. Тяжелые портьеры из темно-синего бархата, расшитые серебряной нитью, были сдвинуты с математической точностью так, чтобы утреннее солнце заливало светом только массивный стол черного дерева, оставляя остальное пространство в интригующем полумраке. На столе царил идеальный, почти хирургический порядок: стопки бумаг выровнены по линейке, перья заточены в одну линию, чернильница блестит, как черное зеркало. Воздух был густым от запаха фолиантов, теплого воска и имбиря — такого резкого и пряного, что кружилась голова.

И сам ректор.

Если бы лисы умели превращаться в людей и получать степень магистра темных искусств, они выглядели бы именно так. Острые, точеные черты лица, чуть раскосые глаза цвета янтаря с золотыми искрами, которые, казалось, видели твои самые постыдные секреты насквозь. Благородная седина, тронувшая виски в смоляных волосах, и улыбка. Та самая знаменитая улыбка ap'Сайриша, от которой у первокурсников отказывали колени, а у матерых преподавателей начинали трястись поджилки.

— Эйра! Звезда моя! — Он всплеснул руками и поднялся из-за стола с такой сияющей, ослепительной радостью, словно я была его блудной дочерью, вернувшейся после столетних скитаний. — Проходи, проходи, садись! Как добралась? Не устала? Чай? Имбирный! Я помню, ты любишь имбирный. Свежайший, с личной плантации господина Торна, я специально распорядился!

Я застыла на персидском ковре, вцепившись в лямку сумки так, что та жалобно скрипнула. Ректор никогда не пил со мной чай. Ректор вообще вряд ли знал о моем существовании до сегодняшнего утра. А уж мои вкусовые предпочтения мог помнить разве что библиотечный призрак, который вечно клянчил у меня заварку от бессонницы.

— З-здравствуйте, ректор ap'Сайриш, — выдавила я, осторожно, словно шла по минному полю, присаживаясь на самый краешек предложенного кресла с высокой резной спинкой. — Я… по вызову?

— Знаю,