На самом деле пальцы почти до боли сжимают рукоять ножа: рука онемела, но я не ослабляю хватку — острый металл кажется единственным щитом. Вдруг мне придется защищаться?

Сергей медленно опирается плечом на дверной косяк, не спуская с меня глаз, словно я музейный экспонат, требующий долгого изучения. На его запястье мерцает стальной циферблат часов. Как и обычно, он выглядит статусно и хорошо. Уверенно и дорого.

— Не подумала, что режим ему назначили врачи? — негромко спрашивает он, приподнимая бровь. В уголках губ появляется тень насмешки.

— Подумала, — парирую упрямо, слыша собственное дыхание — короткое, резкое. — Но я лучше знаю потребности моего сына. Скоро ему учиться ползать и ходить; нельзя заставлять его вечно спать. Я ведь была далеко не пару недель, а полгода, — горький акцент на цифре звенит, как разбитое стекло. — Теперь мне нужно нагнать упущенное. И если ты не занялся им, то придется мне

На миг кухня погружается в тяжелое молчание. Кажется, он чувствует мое раздражение, видит готовность отбиваться до последнего. Я же ощущаю себя дикой кошкой, прижатая к стене и которая желает закрыть собой своего единственного котенка. Но внезапно он меняет тему, легко, почти небрежно, будто поддевает тонким ножом еще не затянувшуюся рану:

— Кстати, зачем ты заходила в мою спальню? — голос мягкий, почти шутливый, но глаза сверкают холодным металлом. — Соскучилась?

Кровь стынет на мгновение. Значит, видел по камерам. Пальцы влажнеют, нож едва не выскальзывает, но я перехватываю его крепче, уткнувшись взглядом в блестящее лезвие.

— Заблудилась, — выпаливаю, придавая голосу дурашливую легкость. — Дом огромный, а я тут всего второй день. Растерялась.

Он хмыкает. Шаг — и его тень падает на разделочную доску, накрывая оранжевую россыпь моркови. Холодок скользит по моим рукам, поднимает мурашки до самых плеч.

— Заблудилась, говоришь? — он смакует каждое слово, как винный сомелье редкий сорт вина. — Ну-ну.

Он задерживается, будто ждет еще одного оправдания, но я упорно молчу. Лишь дыхание наше перекликается: мое — частое, рваное; его — ровное, глубокое, словно заранее отмеренное. Наконец он качает головой:

— Ладно. Разберемся позже.

Разворачивается — запах его парфюма, пряный и прохладный, словно морозная мята, остается висеть в воздухе. Я слышу удаляющиеся шаги, глухой хлопок двери ванной, и только тогда позволяю себе выдохнуть. Легкие наполняет острый аромат свеже нарезанных овощей, и сердце постепенно сбавляет бешеный темп. Кажется, он пошел освежиться после долгого дня — а мне остается лишь дождаться, когда буря накроет снова.

Спустя двадцать минут я уже заканчиваю готовить ужин, накрыла на стол, когда замечаю краем глаза его возвращение. Шахов выходит из ванной полуголый, лишь в темных домашних штанах, полотенце, перекинутое через плечо. По коже стекают капли воды, короткие волосы еще влажные. Некогда мне этого было достаточно, чтобы подойти к нему поближе, прижаться… Но теперь я стараюсь игнорировать это желание и ненужное воспоминание, как будто передо мной сейчас просто кто-то чужой. Может, у него и правда потерялся интерес ко мне, как к женщине? Ой, хоть бы…

Но мое внимание выхватывает одну важную деталь: свежий шрам на боку, аккуратный, будто от хирургического вмешательства. В памяти моментально всплывают недавние новости о покушении на одного из кандидатов в депутаты. Тогда все СМИ шумели, что кто-то выстрелил на избирательной встрече, но подробности замалчивали. Я лихорадочно пыталась связаться с Сергеем, но он словно испарился, и я не нашла подтверждения, что это был он. Теперь же вижу этот след — не дающий усомниться, что тогда он какое-то время был на волосок от смерти. И почему-то в груди сжимается болезненная судорога, будто непрошеное беспокойство о нем все еще тлеет.

— Что-то не так? — спрашивает он, поймав мой взгляд. Голос звучит буднично, но в глубине стальных глаз вспыхивает крохотная искра настороженности, будто в ночи мелькнул отблеск лезвия.

— Все хорошо, — отвечаю, заставляя себя смотреть в сторону. Смаргиваю непрошенные мысли, как крошки со скатерти, и, чтобы скрыть дрожь пальцев, поправляю ложку у его тарелки. — Ужин готов.

Свет лампы над столом струится теплым янтарем. На подоконнике горят свечи. Он любит запах аромасвечей и потому каждый вечер их зажигает. Мы едим почти молча: вилка стучит о тарелки, нож шуршит по жареной корочке курицы, и эти звуки кажутся громче моего сердцебиения. Я краем глаза скольжу по его плечам, по тонким хлопковым штанам. Все еще шикарный. Шикарный и чужой.

Когда Сергей доедает, он отставляет тарелку, лениво откидывается на спинку стула. Деревянная спинка тихо поскрипывает, будто вздыхает вместе с ним. Его пальцы медленно проводят по шее, он устало выдыхает.

— Когда следующая поездка в больницу? — спрашиваю как можно небрежнее, делая вид, что просто волнуюсь о здоровье сына. Пытаюсь придать голосу мягкость, но в груди скачет беспокойный воробей: если мы поедем в город, это может стать моим шансом сбежать. Единственный за много недель до или после…

Он щурится, с минуту рассматривая свой бокал с вином.

— Через неделю, — отвечает наконец, выпив глоток сухого красного вина. — День, время — уточню. Но не раньше. Мне нужно устроить день рождения, сроки позволяют, — добавляет с легкой издевкой, точно проверяя мою реакцию.

Я вздрагиваю, будто по коже провели холодным пером. День рождения Шахова… Тот, что когда-то планировала до мелочей: воздушные фонарики, домашний торт, плейлист наших песен. Кажется, прошла целая жизнь после… Теперь это словосочетание звучит глухо, как удар камня о закрытую дверь.

— Понятно, — шепчу, глядя в тарелку, где остывшая подливка медленно растекается по посуде. Напряжение стягивает плечи жесткой повязкой.

Через два дня праздник, через неделю — больница… Это шанс! В груди звенит адреналин.

Осталось потерпеть.

Я поднимаюсь, собирая тарелки; посуда цокает о мрамор, и этот звук будто ставит точку в разговоре. Из-за плеча чувствую его взгляд — тяжелый, оценивающий, как будто он примеряет мои слова на вкус. Несколько долгих секунд он остается за столом, локоть небрежно лежит на столешнице, а полотенце, брошенное на шею, смещается, оголяя еще сантиметр шрама.

Но слов больше не говорит. Лишь медленно встает, гладит полотенце, будто приглаживает его, и уходит, оставляя за собой шлейф прохладного запаха геля для душа — горький бергамот и ель после дождя.

Я не оборачиваюсь. Только слышу удаляющиеся шаги, глухие, отмеренные, словно секундная стрелка отсчитывает время до побега. Сердце колотится так, что кажется, оно выдает меня с головой.

Через неделю… Через неделю…

Повторяю про себя, собирая посуду в дрожащие руки.

Я обязательно попробую. Ради Димы. Ради нас обоих.

8 глава

Шахов

Она рядом.

Я