пристанищу, и впервые за этот бесконечный день в нашем отряде не было слышно хруста сломанных костей или криков одержимых, а мрачность окружавшего мира показалась не такой уж и безнадежной. Только тихий шелест шагов и скрип телег селян, въезжающих в деревню, а также надежда, что завтрашнее утро будет хотя бы немного добрее.

Дом на окраине Скрала оказался на удивление крепким. Старая каменная кладка первого этажа и потемневшее от времени дерево второго — типичное жилище зажиточного селянина. Внутри пахло пылью и застоявшимся холодным воздухом. Спешное бегство хозяев читалось в каждой мелочи: перевернутая табуретка в сенях, забытая на столе детская тряпичная кукла, брошенная в спешке недоеденная каша, покрытая слоем серой плесени. Но здесь не было крови. Ни на стенах, ни на полу. После склада это место казалось мне императорским дворцом.

— Располагайтесь, — буркнул инквизитор, тот самый, что не расставался со своим блокнотом. Он окинул нас равнодушным взглядом. — Со двора не выходить. Увижу кого за забором — пеняйте на себя.

Мы замерли посреди просторной горницы. Шестнадцать подростков, которые еще утром считали себя солью земли, теперь выглядели как стая избитых бездомных псов.

— По очереди, — инквизитор кивнул на дверь, ведущую во двор. — Сначала смываете с себя это дерьмо, потом жрете и спать. Во дворе колодец. Рядом баня, печь там не работает, но крыша есть. Таскайте воду, умывайтесь. Ингрид — первая. Шевелись.

Ингрид вздрогнула и молча направилась к выходу. Она шла, странно сутулясь, будто её придавило невидимым грузом. Я проводил её взглядом, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый ком. Может я и тугодум, но прекрасно понимал, насколько ей тяжело сейчас. То, что произошло на складе, навсегда останется с нами.

Когда подошла моя очередь, солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая туман Скрала в тревожный оранжевый цвет. Баня встретила запахом старого веника и сырости. Я занес ведро ледяной воды и начал буквально скрести кожу. Кровь суккубы, пот, пыль — всё это стекало серыми ручьями на деревянный пол.

Я тер руки до красноты, но ощущение клинка, входящего в плоть той девушки-заложницы, не смывалось. Перед глазами так и стояло её лицо — испуганное, бледное, и тот миг, когда жизнь в её глазах сменилась пустотой. «Массовка не предусмотрена», — прозвучал в голове издевательский голос Духа.

Сила… Мне понравилась эта сила. Это было пугающе и сладостно — чувствовать, что мир вокруг замедляется, когда ты хозяин каждой секунды. Но цена… Я посмотрел на свои ладони. Мои руки. Но убил не я. Или всё-таки я? Это была моя рука. Мой меч. Грань между мной и «духом» стала опасно тонкой.

Когда я вернулся в дом, там царило тяжелое молчание. Подростки сидели вдоль стен, тени от единственной масляной лампы причудливо плясали на их изнуренных лицах. Бестужев и Анри дэ Норский сидели особняком, стараясь сохранить остатки достоинства, но их пустые взгляды выдавали их с головой.

Я молча подошел к массивному дубовому столу в центре комнаты. Холщовая котомка Тихона казалась сейчас самой ценной вещью во всем мире. Я начал выкладывать содержимое.

Сначала на стол лег увесистый круг сыра, пахнущий луговыми травами. Затем — два огромных каравая свежего хлеба, завернутых в чистое полотно. Но когда я вытащил противень, обернутый в несколько слоев ткани, чтобы сохранить тепло, по комнате поплыл запах. Запах жареного мяса, лука, домашнего теста и специй. Пироги Дарьи.

Я услышал, как кто-то из церковников громко сглотнул. Бестужев дернул носом, его взгляд невольно приклеился к столу. Анри дэ Норский выпрямился, его аристократическая маска на мгновение дала трещину. Гордость — штука хорошая, но когда не ел сутки, а до этого сражался за свою жизнь, желудок становится главным господином.

— Ешьте, — негромко сказал я, достал нож и начал нарезать пироги на равные куски. — На всех хватит. Тут еще компот Дарьи, в бутылях.

Я разложил порции. Первую — Ингрид. Она сидела в углу, закутавшись в найденное на печи одеяло. Когда я протянул ей кусок пирога, она подняла на меня глаза. В них был такой коктейль из страха, благодарности и отвращения, что мне захотелось отвернуться. Её руки, принявшие еду, дрожали так сильно, что кусок едва не упал. Она вцепилась в него и начала жадно, почти по-звериному, есть, не глядя ни на кого.

Затем я положил куски перед Бестужевым и Норским. Они колебались ровно три секунды. Иерархия, «вес рода», право крови — всё это рассыпалось в пыль перед запахом домашней еды. Граф и наследник древнего рода ели с того же стола, что и воришка из трущоб, и ели ту же еду.

— Спасибо, Акиро, — глухо произнес Бестужев, прежде чем отправить в рот очередной кусок. Это было сказано едва слышно, но для него это, должно быть, стоило неимоверных усилий.

Я сам сел на край лавки, взяв горбушку хлеба. Есть не хотелось. Вина за ту девушку сидела в горле комом, мешая глотать. Дух внутри молчал, сыто притихнув после «десерта» в виде силы джинна, но я чувствовал его присутствие. Он был доволен. А я… я чувствовал себя оскверненным.

— Вкусно… — прошептал парень-церковник, запивая пирог компотом. — Словно дома.

Дома. У большинства из них были поместья, слуги, шелковые простыни. У меня комната в доме Тихона и ворчливая Дарья. И сейчас мой «дом» кормил их всех.

Тишина стала другой. Она перестала быть мертвой и гнетущей, в ней появилось что-то живое, человеческое. Стук посуды, тяжелое дыхание, редкие тихие фразы. Мы выжили. Сегодня выжили.

Дверь скрипнула, впуская порцию холодного ночного тумана. На пороге стоял Тихон. Его массивная фигура в проеме загородила свет луны. Он оглядел нас — умытых, жующих, притихших.

— Вижу, Дарья не зря старалась, — его голос, низкий и спокойный, окончательно разогнал остатки кошмара. — Всем приятного аппетита.

Он шагнул внутрь, и дом окончательно перестал быть временным убежищем, превратившись в крепость. Потому что массивная фигура Иллариона Тихона в тяжелых доспехах внушала уверенность и безопасность, и пока он был здесь, казалось, ни один джинн или суккуба не посмеют войти в эти двери.

Когда все поели, а последний из аристократов скрылся на втором этаже, ну а церковники, тихо перешептываясь, ушли в дальнюю комнату искать свободные тюфяки, в горнице повисла тишина. Инквизитор, мельком глянув на нас, вышел на крыльцо. Сквозь щели в дверях донесся резкий запах дешевого табака — он стоял там, подпирая косяк, и его равнодушный силуэт в лунном свете казался вырезанным