– Марини Адальберто, посыльный в муниципалитете.

– Хорошо, – шепчу я, – где находится собор Святого Петра?

– В Риме.

– А Моле Антонеллиана? У вас нет друзей в Турине?

– Как же, сестра моя там живет.

– Так вот она вам не присылала открытку с видом города, где над домами высоченная такая штука виднеется…

– Да, да, присылала.

– Ну, в общем, это и есть Моле Антонеллиана. Молодец, с географией у вас все в порядке, перейдем к истории: что сказал Кавур перед смертью?

– Свободную церковь свободной стране!

– Молодец, тише только.

И так же быстро я опрашиваю остальных: у одного из них, лысого в очках, я спросил:

– Кто такой Гарибальди?

– Гарибальди был герой, в длинном плаще и с мечом. Он верхом на коне завоевал Сицилию…

– Вы гордитесь им?

– Очень. Горжусь, потому что с ним был и мой дед, он был гарибальдиец, у него была рубашка красная и медали.

В конце концов, главное – гордиться героями: есть те, кто знает все даты, когда кто родился, когда умер, в каких сражениях участвовал, но при этом в их словах ни капли гордости: «Между нами, это были так себе вояки…»

Мне лично гораздо больше по душе лысый человечек в очках, который честно говорит о том, что гордится Гарибальди в длинном плаще…

Наконец остается один Баттистон.

– Баттистон, что вы знаете?

Старик Баттистон теперь упрямится, как мальчишка, и не хочет отвечать. Он отворачивается и смотрит в другую сторону.

– Давайте, Баттистон, не капризничайте, отвечайте, пока экзаменатор не проснулся… Что вы знаете? Что такое родина?

– Это земля, на которой мы родились, – отвечает Баттистон, продолжая упрямиться и смотреть в другую сторону, – где родились мои родители и где родились четверо моих сыновей…

– Молодец, Баттистон…

– …и я за нее жизнь могу отдать, за родину, синьор учитель, хоть я старик уже… но руки у меня еще сильные…

– Хорошо, это был вопрос по истории, Баттистон, вы с ним справились. Теперь география: в каких вы еще городах бывали, кроме Рима?

– В Тренто был, там красиво, кругом флаги, и все нам цветы бросали. Я там был в восемнадцатом, добровольцем. Эту дату я наизусть помню, синьор учитель, мне ее учить не надо. Мне место водителя трамвая дали, потому что я воевал, а сейчас, из-за того что я не помню, когда умер Кавур, у меня его отберут?

– Нет, нет, Баттистон, вы сдали экзамен. И друзья ваши сдали. А сейчас идите скорей, завтра утром придете за справкой…

– Но, синьор экзаменатор…

– Уходите быстрей, пока он не проснулся, с ним я сам поговорю, вы сдали.

Они выходят на цыпочках, не дыша.

– Прощайте, Баттистон.

– Синьор учитель… – он берет меня за руку, видно, что он бы ее расцеловал. Я сам расцеловал бы его сейчас. Но все кончается тем, что, выталкивая его из класса, я дохожу с ним до самой лестницы.

– Синьор учитель…

– Идите, а то я разбужу экзаменатора.

Они сбегают по лестнице, бледные, как дети, напуганные именем людоеда; внизу Баттистон останавливается и еще раз машет мне рукой.

– Синьор учитель, надеюсь, что вы как-нибудь сядете в мой трамвай.

И он скрывается из виду.

Я возвращаюсь в класс, где меня ждет проснувшийся экзаменатор.

– Дорогой коллега, – обращаюсь я к нему, – я не хотел вас беспокоить и сам их опросил, все сдали экзамен.

– Что, и тот Баттистон?

– Он тоже. Он сначала растерялся, поэтому не смог ответить на ваши вопросы, но потом взял себя в руки и прекрасно ответил: он многое знает, много такого видел, чего ни вы, ни я никогда не видели…

Экзаменатор смотрит мне прямо в глаза, но я не опускаю взгляд.

Почти все мальчишки тем временем уже справились с задачей и сдают тетради, счастливые от того, что знают наконец точное число плиток в комнате. Они болтают, смеются, роняют чернильницы, без страха нарушая царившую только что тишину.

– Дорогой коллега, вы не хотите подписать свидетельства о сдаче экзаменов?

Он подписывает все, но то, где стоит имя Баттистон, – в последнюю очередь, с большой неохотой.

«Эх, если бы я не спал…» – думает он.

И я думаю о том же самом, но с другим чувством, и благодарю Бога за эту жару, за это солнце, которое освещало белую стену дома напротив, и за этот свет, который заставил потихоньку закрыться глаза старого экзаменатора и спас Лоренцо Баттистона.

VI. Заколдованный сад

Суббота. Урок вот-вот закончится. После шести дней, проведенных в школе, мальчишки не могут думать ни о чем, кроме воскресенья. Даже если приковать их цепями к партам, усидеть за ними они все равно не смогут. Они устали и проявляют свою усталость как все дети: то вскакивают из-за парт, то садятся, то опять вскакивают – как пузырьки в кипящей воде. Один пихает другого в бок, за что получает в ответ пинок ногой, другой начинает было что-то напевать, но под строгим взглядом учителя краснеет и обрывает песню на полуслове, издав какое-то нечленораздельное мычание, от которого весь класс смеется. Тут же кто-то, на другом конце класса, подхватывает песенку, и уже невозможно понять, кто именно. Все начинают болтать, и в общем гаме можно различить звонкие голоса мальчишек с первых парт и более низкие, почти мужские, голоса второгодников с последних. Кто-то начинает хныкать:

– Синьор учитель, Федеричи меня кулаком ударил…

– Тише, тише… – вяло отзывается учитель, который после шести дней непрерывных занятий устал не меньше ребят.

В понедельник он бы строго отчитал Федеричи и, взяв его за ухо, отвел бы в угол, но сейчас, в субботу, он говорит только: «Федери-ичи-и», – совсем не строгим голосом и помахивает указательным пальцем, только жест этот никого не пугает.

И вот наконец – свобода. Больше похоже на спасение бегством при пожаре, чем на конец урока. Мальчишки галопом проносятся мимо директора, в последний раз на этой неделе прощаясь с ним на бегу, и, веером высыпавшись за ворота школы, разбегаются кто куда, подбрасывая в воздух портфели. Они мчатся со всех ног, чтобы поскорее попасть в выходные, полные солнца, цветов, зеленых лугов, игр, о которых они мечтали всю неделю, походов в гости к друзьям семьи, которые живут в большом доме с садом. Они пойдут туда с папой и мамой, празднично одетые в матроски, в аккуратно подтянутых гольфах, с висящим на шее свистком…

Мы с вами тоже были детьми: помните, как по воскресеньям родители водили нас в гости в какой-нибудь дом, где были ребята нашего