серьезно смотрим друг на друга, а вокруг нас, совсем рядом, тихо и почти не разговаривая, ходят другие дети. Уже совсем темно и не видно, во что они там играют.

– Тебе было бы страшно остаться здесь на ночь одному? Ой, вон там звезда загорелась, ты видел?

– Интересно, кто их зажигает?

– Бог, конечно. Мне одна девочка из класса сказала, что она один раз забралась высоко-превысоко на гору и оттуда можно было до звезд рукой прямо дотронуться.

– А не обожжешься?

– Нет, потому что у них не такой свет, как у свечки, например. А знаешь, если я посмотрю на звезды, а ты потом посмотришь мне в глаза, ты там тоже звезды увидишь.

Она поднимает голову и смотрит на звезды.

– Теперь посмотри мне в глаза.

В глазах у нее и вправду было сияние, как от звезд.

– А в моих тоже звезды видно?

Она внимательно смотрит мне в глаза.

– Очень даже много, – говорит она наконец. – А если ты их закроешь, звезды исчезнут.

– Давай тогда будем сидеть не закрывая глаз, тогда звезд в них будет много-много…

И мы принимаемся смотреть на звезды, держась за руки, неподвижно, и даже сердца у нас потихоньку наполняются светом – тем самым светом, что тщетно пытаешься найти, когда становишься взрослым. Но тут волшебство заканчивается:

– Мария! Нанни! Вы где? Уже поздно!

Приходят наши мамы:

– У вас руки совсем холодные… Ну-ка быстро домой, мы уже уходим!

Мы с Марией не успеваем даже попрощаться: мамы растаскивают нас в разные стороны, и никто даже не замечает, никто не догадывается, что у нас полные глаза звезд и что сердца наши переполнены светом…

В этом заколдованном саду вокруг нас образовался целый мир, где мы, как нам казалось, провели бесконечно много времени. Мы думали, что он никуда уже не исчезнет, но хватило всего-то одного голоса, чтобы разрушить волшебные чары.

Вот так и во взрослой жизни: мы строим себе миры, наши собственные, наполняем глаза прекрасным, а сердца – надеждами и не думаем, совсем не думаем о конце… но достаточно бывает одного голоса, одного зова, и мы уходим от всего, навсегда…

Понедельник. Снова в школу. Учитель выглядит посвежевшим, отдохнувшим, он полон новых сил, а мальчишки сидят спокойно за партами, и никто даже не разговаривает! Проводить урок в понедельник – сплошное удовольствие.

– Вы занимались на выходных?

Ну, в общем, не особо.

– Джордани, ты где вчера был?

Учителю вдруг стало любопытно узнать, как проводят выходные его ребята. Он вспоминает старый сад своего детства, когда он сам был в четвертом классе, и перед его глазами встает личико Марии и того противного мальчишки из третьего…

– Да, ты, Джордани, – переспрашивает он, – вот ты, например, что вчера делал?

Не отвечая, Джордани выходит из-за парты и показывает мне что-то зажатое в руке – что-то красное, с семью черными пятнышками.

– Божья коровка, – говорю я.

– Ага, букашка, – отвечает Джордани.

Вот что значит стать взрослым: забываешь такие слова, как «букашка», а тем более «букашечка» …

– Я ее в саду поймал, куда меня папа с мамой водили. Там было еще много других детей. И Мартинелли тоже был, он кремень нашел.

– Где он?

– Вот, – показывает Мартинелли, который уже штук десять перьев затупил, пытаясь высечь искры из своего кремня. – Я его на дорожке, в гравии нашел. Мы там замки строили и везувии всякие…

Мне бы следовало его поправить и сказать, что правильно говорить «вулканы», но я ему об этом как-нибудь в другой раз скажу: до конца учебного года еще целых четыре месяца.

– Мы в войну играли, а в лесу прятались враги…

Все как много лет назад: букашки, кремень… дети совсем не меняются.

И теперь мне ужасно хочется узнать, была ли там девочка, худенькая такая, за медсестру.

– Была, – говорит Мартинелли, – она лечила раненого генерала. Это из четвертого класса одна девчонка. Она еще говорила, что искры от кремня улетают на небо и превращаются там в звезды.

– А где этот раненый генерал?

– Мы его не знаем, он из другой школы.

Что угодно ставлю на то, что у этого мальчика из другой школы до сих пор рука перевязана носовым платком, как у меня тогда, – я носил его еще несколько дней, не снимая, потому что он напоминал мне о том вечере, о том саде, куда я так надеялся вернуться. Но так и не вернулся.

– А правда, синьор учитель, то, что она говорила, эта девочка, – что искры от камня улетают на небо и становятся звездами?

Я бы хотел промолчать, притвориться, что я не понял вопроса. Но Мартинелли внимательно смотрит на меня.

– Нет, – отвечаю-таки я, – неправда. Эти искры – мельчайшие раскаленные частички, которые отделяются от кремня, и огонь тут же их разрушает.

Я все-таки учитель и должен отвечать именно так.

И вот я тоже, как мама, которая увела их вчера из сада, разрушил волшебство.

А впрочем, может, и не разрушил. Потому что если дети и вправду не меняются, если и вправду в этот самый момент в другой школе в четвертом классе сидит раненый генерал, который не снимает вчерашнюю повязку с давно подсохшей царапины, и если Мартинелли такой же, каким был я в его годы, тогда я точно знаю, что никто не поверил в мое объяснение.

Они, конечно, притворяются, что поверили, потому что ученикам положено верить в то, что говорит учитель, но в глубине души они убеждены совсем в другом – в гораздо более прекрасном, гораздо более реальном, чем сама реальность: в том, что искры долетают до самого неба и превращаются в звезды, в те самые звезды, что слабо мерцают на небе весенними вечерами, так, что хочется задержать дыхание, чтобы случайно не погасить их.

VII. Бегун в пальто

Ронкони был не ребенком, он был душой. Черные глаза на бледном худом личике казались огромными и все время о чем-то спрашивали. Часто о таких вещах, о которых я просто ничего не мог сказать.

– Синьор учитель, а где находится небо?.. Нет, не то, которое мы видим, не голубое: это воздух, я знаю. Я про то, на котором живут ангелы и куда попадают все, кто на земле был хорошим…

На такие вопросы никто не может ответить, даже учитель, который, казалось бы, должен знать все.

– Я у бабушки уже спрашивал, но она тоже не знает.

Бабушка Ронкони была