— А вторую половину — чистым серебром, через седьмицу, когда мои обозы подойдут, — добил я его.

Голландец задумался. Он покусывал губу, взвешивая риски. Меха — это хорошо. Это очень хорошо. Это ликвиднее векселей.

— Предложение… щедрое, — медленно произнес он. — Меха — товар ходкий. Я согласен, князь. Но…

Он подался вперед, и в его глазах блеснула алчность, свойственная всем торговым людям.

— Раз уж вы так добры и казной пока скудны… может, дозволите нам, торговать беспошлинно? Или… — он понизил голос, оглянувшись на дверь, — … дадите пропуск на Волгу? В Персию? Мы бы шелк возили, вам же выгода…

Я усмехнулся. Ишь чего захотел. Персию ему.

Я поднял руку и сложил пальцы в кукиш. Не зло, но доходчиво.

— Видишь это, Ян? Вот тебе, а не Персия.

Питерсон обиженно отпрянул.

— Зачем же так грубо, князь?

— А затем, что я о государстве думаю, — жестко сказал я. — Пусти вас туда — потом не выгонишь. Вы ж как клещи. Да и англичане, «Московская компания», тут же вой поднимут. Начнут мне в кармане фиги крутить, козни строить, гадить на каждом шагу. А мне ссоры сейчас ни к чему. Архангельск открыт — торгуйте. Привилегии будут, но в меру.

Питерсон вздохнул, но не обиделся. Попытка не пытка, купец должен торговаться.

— Понял, князь. Архангельск так Архангельск.

— А теперь скажи мне, Ян, — я сменил тон на более доверительный. — Что в мире большого творится? Ты человек бывалый, моря ходишь. Что слышно?

Питерсон тяжело вздохнул, и лицо его, только что довольное от сделки, снова омрачилось. Он потер переносицу, словно у него разболелась голова.

— Неспокойно на море, князь. Ох, неспокойно. Торговать стало — что по лезвию ножа ходить. Мы, Генеральные Штаты, с испанцами насмерть сцепились. И ладно бы только пушки грохотали, так ведь нет… Они нам порты закрывают! — Ян ударил ладонью по столу. — Лиссабон закрыт, Кадис закрыт. Испанский король хочет нас голодом уморить, перекрыл доступ к пряностям и соли. Приходится самим в Индии путь искать, а это риск, корабли гибнут…

Он поморщился.

— А в проливах и вовсе житья нет. Что испанцы, что… другие, — он многозначительно глянул на меня. — Останавливают каждое судно. Обыскивают. Трюмы вверх дном переворачивают. А под шумок и товар портят, и пошлины дерут такие, что впору караул кричать. Цены взлетели втрое, князь!

— Оттого и порох такой дорогой? — уточнил я.

— И порох, и сукно, и железо, — кивнул Ян. — Селитра в цене выросла, медь… Война все жрет. А тут еще англичане… — он скривился, будто уксуса хлебнул. — Пользуются тем, что мы с испанцами заняты. «Московская компания» их совсем стыд потеряла. Везде лезут, наших купцов притесняют. Говорят, у них «особые права» на торговлю с Московией, еще от царя Ивана. Хотят нас из Архангельска и вовсе выжить, чтобы цены диктовать монопольно.

Я слушал внимательно, кивал. Мозг работал, выхватывая главное. Голландии сейчас тяжело. Их давят на море, закрывают рынки. Им нужны ресурсы для флота — лес, пенька, смола, — чтобы прорвать блокаду. И им нужны надежные порты. А Англия, пользуясь смутой в Европе, пытается подмять под себя нашу торговлю.

— Я англичан тоже не жалую, Ян, — вкрадчиво произнес я, глядя ему в глаза. — Спесивые они больно. Хотят все за бесценок брать, а пошлин не платить. — Я подался вперед. — Так вот слушай. Поможете мне сейчас — оружием, мастерами, сроком оплаты… И когда я укреплюсь, голландцы получат преимущество.

Глаза Яна блеснули.

— Вы хотите сказать… мы потесним «Московскую компанию»?

— Я хочу сказать, что мне выгоднее торговать с теми, кто возит товар, а не лезет в политику с поучениями, — жестко ответил я. — Вам нужен корабельный лес, пенька, воск? У нас этого в избытке. Возите, торгуйте. А наглых островитян мы прижмем. Грамоты старые пересмотрим. Но ты должен обеспечить меня всем, что нужно для войска. И цены не задирать, ссылаясь на войну.

Питерсон выпрямился. В его взгляде появилось уважение. Он увидел не просто выгодную сделку, а спасательный круг для своей торговли.

— Мы друг друга поняли, князь, — серьезно сказал он. Генеральные Штаты этого не забудут.

— Вот и славно. — Я встал, завершая разговор. — А теперь идем. Покажешь, что привез. Негоже кота в мешке покупать.

Мы вышли из кабинета. Власьев тут же кликнул подьячих, которые, словно тени, жались у дверей с чернильницами и свитками наготове.

— Дядя Олег, со мной. И десяток сторожей возьми покрепче.

Олег довольно крякнул, поправляя перевязь с саблей. Ему явно надоело сидеть в четырех стенах.

Мы спустились на крыльцо, и кликнули слуг. Которые тут же подвели к нам коней. Вскочив в седла, наша кавалькада двинулась к Спасским воротам.

Ехать было недалеко, но путь лежал через самое чрево торговой Москвы. Миновав ров и выйдя на Красную площадь, мы сразу окунулись в гул и толчею. Здесь, несмотря на то что Петр болтался в петле, жизнь била ключом. Торговки с лотками, разносчики сбитня, мужики с возами дров — все это пестрое море расступалось перед всадниками в богатых кафтанах, но тут же смыкалось за нашими спинами.

Мы свернули влево, на Ильинку — главную купеческую улицу Китай-города. Здесь уже не было той грязи и суеты, что у кремлевских стен. Вдоль улицы тянулись каменные палаты богатых купцов, крытые тесом, и монастырские подворья.

Гостиный двор выглядел как крепость внутри крепости. Это было огромное, вытянутое здание из белого камня и кирпича, построенное еще при Иване Грозном. Тяжелые кованые ворота, узкие окна-бойницы на нижних этажах, толстые стены — все здесь говорило о том, что товар нужно беречь не только от дождя, но и от лихого человека. Внутри же, за неприступными стенами, скрывался целый город из амбаров, лавок и галерей, где заключались сделки на тысячи рублей и где пахло деньгами со всего света.

Ян, чувствуя себя здесь хозяином, уверенно кивнул страже у ворот. Нас пропустили без вопросов, лишь косясь на вооруженных сторожей.

Мы въехали на обширный внутренний двор, вымощенный бревнами, где было прохладно и гулко. Здесь пахло пенькой, дегтем, сырой кожей, оружейным маслом.

Питерсон повел нас к дальним каменным палатам, которые он арендовал целиком.

— Вот, княже, — он с гордостью распахнул тяжелые двери амбара. —