На воздух — пока никого. Завтра разойдёмся по машинам, я каждого пристроил. — Я повернулся к Бабенко. — Ты — третья пара, у Гладкова ведомым.

Бабенко чуть распрямился, повёл плечом.

— Воробьёв — третья пара, у меня запасным. Тихонов сейчас в воздух пойдёт со мной первой парой, у Захарова на ремонте подкосы. Это временно, — Воробьёв коротко склонил голову, и я перевёл глаза на Кулагина. — Кулагин — вторая пара, у Морозова, на место ведомого. Когда Морозов сменит ведомого, посмотрим.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — отозвался Кулагин, держа руки за спиной.

— Шумилов — вторая пара, ведомым к Морозову через Кулагина, на тренировку. Когда я разрешу — пойдёшь у меня запасным.

Шумилов чуть склонил голову — без слов.

— И последнее, — я постоял у крыла, глядя на них коротко, как смотрят перед тем, как уйти к другим делам. — В воздух мы вас вывезем не в этой неделе. Может, и не в следующей. Время будет. Тренироваться будем на земле и в кабинах, выезды на полосу — без отрыва. Тренироваться будем долго.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — отозвался Бабенко за четверых.

— Идите в землянку, — я махнул им в сторону леса.

Они ушли. На полосе остался Прокопенко с тряпкой в руке — он стоял у моего колеса, ждал. Когда четверо ушли в землянку, он подошёл ближе.

— Алексей Петрович, — он отёр ладонь о голенище. — Слышал я уже.

— Слышал, значит, — ответил я ему ровно.

— Поздравляю с орденом, по-нашему.

— Спасибо, Григорий Тихонович.

— Сегодня вечером с тобой — стакан, — сказал он, без вопросительной интонации. Это было утверждение. — Не сейчас. Вечером.

— Стакан так стакан, по-нашему.

— Я зайду к тебе в землянку.

Он отёр тряпку ещё раз и пошёл обратно к ящику с инструментом. Это была одна из его длинных манер, которую я узнавал по паузе и по тому, как он отёр ладонь: «Я зайду». «Я зайду» означало — приду к землянке, постучу в косяк, переступлю порог, поставлю на стол свою фляжку, постучу карандашом по краю кружки, разольёт сам, поднимет, скажет одну короткую формулу, выпьет, посидит ещё две минуты, ничего не скажу, уйдёт. Я знал эту последовательность с лета сорок первого, и она у меня была у него по поводу всякого: чужой смерти, моей раны, его собственного письма от племянника из Полтавщины, чьей-то награды.

* * *

После обеда Кравцов проводил политинформацию.

Я к ней не пошёл — был у себя в землянке, разбирал бумаги по эскадрилье (план тренировок на неделю, список тех, кого Прокопенко обещал поставить в воздух к началу июня, ремонтные ведомости). Кравцов знал, что меня не будет, и не возражал. Я слышал из открытой двери его голос — он шёл из соседней землянки, где собрали половину полка вокруг печки. Голос Кравцова был ровный, не громкий, и слова в нём проходили без надсада: «фронтовая сводка», «противник», «наступление», «освобождены», «разгромлены». Я не вслушивался. Я ждал газету.

Газету Кравцов мне принёс сам, через полчаса после политинформации. Сложенный вдвое лист, не свежий, мятый — газета шла в полк через дивизию, попадала к нам с задержкой. Кравцов положил её на нары и не сел.

— Спасибо, Михаил Дмитриевич.

— Поздравляю с орденом, — сказал он, не моргнув.

— Спасибо тебе, Михаил Дмитриевич.

— Сводка — там, на первой странице, — он мягко глянул на лист. — Возьмёшь, посмотришь сам. Я тебе ничего повторять не буду.

— Хорошо, прочитаю сам.

— Я пошёл к своим, — он переступил порог.

Он ушёл. У него была другая, чем у Прокопенко, манера: говорить и уходить, без задержки. Зимой, до санбата, у него эта манера была тише; теперь она вернулась к обычной.

Я развернул газету. Сверху, на первой странице, под жирным заголовком «От Советского Информбюро», шла короткая сводка от пятнадцатого мая. Я её прочитал, без выделения. Сводка говорила, что «после длительной артиллерийской и авиационной подготовки наши войска перешли в наступление в районе южнее и севернее Харькова. Преодолевая упорное сопротивление противника, наши войска продвинулись на тридцать пять — пятьдесят километров и заняли свыше трёхсот населённых пунктов». Дальше шёл перечень — «Михайловка», «Терновое», «Замостье», «Тарановка». В конце сводки говорилось, что «противнику нанесён значительный урон в живой силе и технике». Список потерь врага шёл по позициям: «убито и взято в плен — 12 тысяч человек, уничтожено 67 танков, 200 орудий».

Я перечитал ровно ещё раз.

Сводка была написана хорошо. В ней не было кокетства. В ней не было лишних слов. Она докладывала об успехе наступления, и в ней пятнадцатого мая ещё всё шло вперёд, и пятнадцатого мая ещё не было того, что Кожуховский назвал утром в проходе у мастерской — что группа Клейста ударила от Краматорска. Кожуховский это сказал устно, не от газеты, не от Совинформбюро. И это было самое важное во всей сегодняшней сводке: не то, что в ней написано, а то, что в ней не написано.

Я сложил газету пополам, потом ещё раз. Положил на нары рядом с собой. Не убрал в нагрудный — нагрудный был занят. Положил рядом, чтобы перечитать вечером, после Прокопенко.

Я сел на нары и постоял молча.

* * *

Прокопенко пришёл в десятом часу.

Он переступил порог моей землянки, поставил на стол свою фляжку, отёр край рукавом, постучал указательным пальцем по краю кружки. Я достал свою. Прокопенко разлил — поровну, на дно. Поднял.

— Алексей Петрович, — сказал он ровно. — С наградой тебя.

— Спасибо, Григорий Тихонович, — я поднял кружку. Мы выпили молча, до дна. Спирт у него был свой, разведённый — он развёл по-своему, всегда сам, и крепкости в нём держалось ровно столько, сколько нужно к одной короткой паузе. Я знал эту крепкость с осени, с похорон Котова в лесу под Смоленском. Она у Прокопенко не менялась.

Прокопенко не сел. Постоял ещё две минуты, не убирая фляжку, и я в эти две минуты не сказал ничего. У него была эта манера — постоять две минуты после, и в эти две минуты ничего не говорить, как будто слова забирают у момента то, что им не следует забирать. Я к этой манере у него за зиму привык, и сам стал в эти две минуты молчать вместе с ним. Это получалось не специально.

Через