другие хуже, а потому что другой на самое опасное направление не поставили бы.

— Как только снабжение наладится — выдам сразу ящик, — отмахнулся Бережной.

— Так то когда будет? — фыркнул старшина. — Нету у меня мыла.

— Не может такого на свете быть, чтобы чего-то у нашего старшины не оказалось, — нагло улыбнулся я.

— Кусок дам.

— На всех же, товарищ старшина. И одежду хоть немного постирать.

— Одежда после помывки выдается чистая, — напомнил Бережной. — Че стирать-то собрался?

— Да у Гонтаренко портянки фамильные, Кузьма Лукич, — «признался» я. — В них с самого августа ходит, вонища на весь фронт.

Старшина рассмеялся и посоветовал:

— Отрабатывай команду «газы»!

— Отработаем, товарищ старшина. Но сейчас бы хотя бы два куска.

— Ой, контуженный, — вздохнул Бережной и выдал два куска.

— Спасибо, товарищ старшина. Не забуду.

— Иди уже.

* * *

Мы спустились в штольню, разделись в каменном предбаннике, и я первый раз за месяц увидел своих бойцов без формы — белых, тощих, в шрамах и ссадинах.

— Вах, братцы! — орал Реваз, плеская на себя кипяток. — Вот это я понимаю — жизнь! У нас в Кахетии бани не такие, но пар — святое дело! Дед мой говорил: грязный человек — полчеловека!

— Мыло режь, не лей зря, — бурчал Гонтаренко, кромсая ножом брусок на ломтики. — Бережной по граммам выдал, ирод.

— Не Бережной, а Жмотный, — поддакнул Калюжный.

Пацан оттирал с себя месячный слой грязи, фыркая от удовольствия. Хасанов мылся молча, основательно, как делал всё. Владимир кряхтел на полке, поддавал пару.

Я сидел, отмокал, и впервые за долгое время ни о чём не думал — ни о штурмах, ни о неизбежности падения Севастополя и столь же неизбежной победе в войне, ни о винтовке, ни о том, что с каждым днем снабжение мельчает, и в какой-то момент попытка по катакомбам добраться до какого-нибудь немецкого склада жратвы покажется не авантюрой, а единственным рабочим решением. Просто сидел в горячем паре, жаром выгоняя из костей скопившийся там за недели холод.

— Командир, — сказал Колька, плюхаясь рядом. — А хорошо-то как.

— Хорошо, Колька.

— Я думал, на войне совсем не бывает хорошо. А вон — баня, и хорошо.

— Бывает, Колька. Война войной, а человеку и помыться надо, и поесть, и поспать. Без этого никакая война не выдержится. Запомни: умеешь воевать — умей и отдыхать. Кто всё время на взводе — тот быстро ломается.

— Запомню, командир.

Одев после бани чистое, я зажмурился от удовольствия — заново родился! Бойцы повеселели, задвигались живее. Мы сидели возле входа в штольню, курящие курили, остальные — радовались прохладе на разгоряченной коже.

— Давайте к нам, товарищ политрук! — помахал рукой Реваз направляющемуся к бане Мальцеву.

— О, третий взвод, — улыбнулся тот.

Подошел, пожал руки мне и командирам отделений, покивал бойцам и взялся за дело:

— Ну что, красноармейцы, заметили, что враг затих?

— Та это их Васько в щели снайперкой загнал, — пошутил Петро.

Посмеялись.

— Так че там с затишьем, Семен Игнатьевич? — спросил я.

— А то, — начал политрук, опускаясь на ящик. — Что выдохлись фашисты. Сегодня утром сводку получили — двадцать шестого декабря, на той стороне Крыма, наши провели успешную десантную операцию под Керчью и Феодосией. Манштейну пришлось перебросить резервы. Говорил же, товарищи, — политрук широко улыбнулся. — Не мы одни победу куем — вся наша огромная страна, в едином порыве…

Когда начинаются лозунги, мои мозги автоматически их фильтруют. Не мешаю — мне-то не нужны, но другим — очень даже: вон, глаза у бойцов натурально загораются. Дождавшись, пока лозунги иссякнут, Дёмин спросил:

— Так это нам, выходит, керченские помогли?

— Выходит, так. — Мальцев кивнул. — Вот вам, товарищи, война как она есть. Мы тут держимся — и тем самым притягиваем на себя немца, не даём ему собрать кулак. А наши под Керчью бьют — и оттягивают немца от нас. Всё связано. Нет на войне отдельного твоего окопа — есть один большой фронт, от Чёрного моря до Белого. И каждый на своём месте делает общее дело.

— Семён Игнатьевич, — спросил Реваз. — А скоро погоним их совсем? С Крыма-то?

Мальцев помолчал. Он не любил врать — я это знал.

— Не скоро, Реваз, — сказал он. — Не буду обманывать. Враг силён, и в Крыму он крепко сидит. Будет ещё тяжело — и тут, и под Керчью. Но погоним. Не в этом месяце, не в этом, может, году — но погоним. Потому что правда за нами, а на правде далеко едут. Главное — выстоять. Кто выстоит — тот и победит.

— Это да, — согласился Владимир. — Кто кого пересидит.

— Не пересидит — перестоит, — поправил Мальцев. — Сидеть мы не сидим. Мы стоим. На своём.

Мальцев ушёл, а мы ещё посидели у входа в штольню. Реваз запел. Красиво, тягуче, что-то свое, грузинское. Слов никто не понимал, но на настроение легло прекрасно, словно подведя черту под первым днем нормального отдыха.

Песня Реваза дотянулась до конца, повисла в холодном воздухе и растаяла. Кто-то попросил ещё. Реваз отмахнулся — мол, хорошего понемножку — но видно было, доволен.

— Спать, товарищи, — сказал я наконец. — Отдых отдыхом, а подъём по распорядку. Завтра матчасть в порядок, потом — обратно на позиции.

Бойцы потянулись в штольню, где было устроено что-то вроде казармы — нары в каменных нишах, тепло, сухо. Впервые за месяц — спать не в щели на ветру, а под крышей, пусть и каменной.

Я задержался у входа. Над Севастополем стояла ночь — тихая, впервые за долгое время без обстрелов. Где-то внизу било о камни море. Где-то на рейде стояли потрепанные корабли. Город спал — измученный, осаждённый, но живой.

В этот раз — выстояли.

* * *

Отдых отдыхом, а жратва заканчивалась. Пайки в очередной раз урезали, мы продолжали худеть, бойцы ходили мрачные, и командирам — мне в том числе — время от времени приходилось вмешиваться и давить в зародыше конфликты. До вываривания поясов и других кожаных изделий пока не дошло — как мы все научились шутить, это — НЗ на самый черный день.

По суше нас отрезали давно. По морю просочиться можно, но риск