Севастополь - Павел Смолин

Морпех 2: Севастополь

Глава 1

Немцы перли волнами с самого утра. Эта — шестая, и я был рад новым пачкам патронов, которые принесли после пятой. Я лежал у амбразуры, в каменной щели, которую мы три недели долбили в скале — нормальных окопов выкопать местность не позволяет. Земли нет — один голый известняк, который не берет лопата. Кирка и молотки — вот наши орудия труда. Мы выгрызали позиции в камне, а тот мстил нам за это россыпями осколков в моменты попадания снарядов и пуль.

Петро лежал у соседней амбразуры с биноклем:

— Идут, — заметил он. — Опять по центру.

Я посмотрел в свой: серая цепь поднималась из балки, метрах в трёхстах. Не густо — после шести откатов враги уже не пёрли толпой. Шли грамотно, перекатами, прикрывая друг друга. Учёные.

Под Одессой было жарко, но здесь стало гораздо горячее. Это уже не румыны, это — настоящие немцы. Ученые, промытые пропагандой до точки невозврата, дисциплинированные, на кураже после успешного начала войны. Румыны воевали, потому что приказали. Немцы воевали, потому что умели и хотели. Каждый их накат был выверен. Каждый отход — тоже. Но и мы совсем не те, кем были в начале войны.

Семнадцатое декабря сорок первого. Второй день большого штурма. Они давили на нас уже двое суток, без передышки, волнами. Хотели к Рождеству взять Севастополь — я знал, что не возьмут. В этот раз — не возьмут. Знал и молчал, как всегда.

— Взвод! — крикнул я. — Без команды не стрелять! Подпускаем!

По цепочке передали — влево, к Ревазу, вправо, к Дёмину. Взвод замер. Двадцать шесть человек в каменных щелях, три отделения, растянутые на полтораста метров скалы.

Мой взвод.

Курсы младших лейтенантов при дивизии я закончил с отличием и не узнав ничего нового — два месяца сжали в полтора, потому что командиров не хватает катастрофически. Учили наспех: тактика взвода, уставы, топография, матчасть. Я почти всё это знал и так — из той жизни. Сидел на занятиях, изображал прилежного контуженного, который «вспоминает по ходу». Сдал на отлично. Получил кубарь в петлицу — один, эмалевый, младший лейтенант.

А взвод я унаследовал у Кулика — третий. Родной.

Цепь подошла к двумстам метрам.

— Дёмин! — крикнул я вправо. — Твои по правому склону, по плану!

— Понял, — донесся привычно-спокойный ответ.

Дёмин — командир первого отделения. Зовут Степаном, сам из Тулы. С оружейного завода в войска добровольцем ушел. Не пускали, у станка-то кто-то тоже стоять должен, но «бронь от мобилизации» в случае Степана проиграла желанию воевать. Молчун, каких поискать — говорил мало, веско, будто обтачивая каждое слово на станке. Воевал на Финской, нюхал порох ещё когда я — то есть Васька-реципиент — в детдоме сидел. Будь я просто молодым летёхой, могли бы возникнуть проблемы с субординацией, но моя репутация, полагаю, позволит и ротой начать командовать без сопротивления с ее стороны.

— Реваз! Левый!

— Вах, командир, не учи дорогой, всё сделаю как надо! — донеслось слева, бодро, с акцентом.

Реваз Бараташвили. Командир второго отделения. Грузин из-под Телави, винодел, лет тридцати пяти, чёрный, усатый, громкий. «Вах, дорогой», «слушай, дорогой», байки про родню на полчаса, песни вечерами — весь набор. Поговорил с бойцами, посмотрел — за балагурством у Реваза прятался холодный расчётливый ум. Балачка кавказская была у него вроде маски — удобно, когда тебя считают простаком.

— Реваз, не болтай, работай!

— Уже работаю, командир!

Сто пятьдесят метров.

— Огонь! — заорал я.

Взвод ударил разом. Винтовки, два пулемёта — один у Гонтаренко в третьем, бывшем моем, а ныне — просто третьем отделении, второй в отделении Реваза. У меня — новенький ППШ, Калюжный где-то нашел ППД. Камень вокруг защёлкал — немцы тут же ответили.

Цепь залегла. Часть — за камнями, часть — просто упала на открытом месте. По залёгшим работать сложнее, но мы держали плотность. Я бил короткими очередями. Рядом Калюжный экономно грохотал ППД. За камнем слева Владимир командовал третьим отделением — я слышал его солидный бас:

— Колька, не части! Хасанов, по тому, что за валуном!

Став лейтенантом, я без раздумий назначил мичмана помкомвзвода, а Кравченко присвоил ему сержанта. Помню, как Калюжный смеялся сержантским лычкам:

— Васько, ты глянь! Был мичман, стал ефрейтор. Теперь — старший сержант. Вроде понизился, а перспективы прибавилось. Так и в генералы выбьюсь, махнусь хотя бы с капитан-лейтенантом: у вас тут на суше звания как грибы растут, а на флоте жопу рвать надо.

— А ты щас попробуй, — посоветовал тогда я. — Вон в порту адмирала какого найди, махнешь не глядя.

Командовать родным, третьим отделением я поставил Владимира. Ефрейтор теперь. Колька дулся, но мечты — это потом, а сейчас нужно работать. Владимиру — сорок, он бывалый, основательный, его слушаются без вопросов.

Впереди раздались команды на немецком, и цепь попыталась подняться.

— Пулемет, длинными! — скомандовал я, глядя в бинокль.

Пулемёт Гонтаренко прошёлся длинной. Цепь снова легла. Офицера срезало, он упал назад. Повезло.

— Реваз! Слева обходят, по лощине! — крикнул Калюжный, заметив движение.

— Вижу, дорогой! — и уже без всякого «вах», другим голосом, резким. — Второе отделение, лощина, гранатами! Гоча, давай!

Второе отделение отработало гранатами по лощине. Взрывы, крики. Обход захлебнулся, а я про себя отметил, что и без предупреждения Петро Реваз бы сработал отлично.

Накат отбили за двадцать минут. Немцы откатились в балку, утаскивая раненых. В поле перед нами осталось лежать человек пятнадцать. Седьмой накат за утро, седьмой отбитый.

— Прекратить огонь! — скомандовал я. — Доложить о потерях!

По цепочке пошли доклады. Первое отделение — все целы. Второе — один легко ранен, осколком камня в плечо. Третье — целы.

Легкий накат, и мы легко отделались.

— Калюжный.

— Я.

— Обойди позиции. Патроны, раненые, всё как надо. Реваза с Дёминым проверь лично.

— Сделаю, командир.

К полудню стало тихо — немцы взяли паузу на перегруппировку. Над морем висело холодное, бледное декабрьское солнце. Ледяной, монотонный ветер пробирал до костей. Я обошёл взвод сам. Не потому, что не доверял Калюжному, а потому что такие у меня должностные обязанности.

Родное отделение сидело в каменном гнезде, греясь у крохотного костерка — дров мало, приходится жечь по