— Привет, Саш, — тихо поздоровался. — Держим Севастополь. Помним тебя. Колька растёт.

Я не знал, что еще добавить, а фанерная звезда не ответила. Где-то внизу море било о камни. Я надел шапку и пошёл к старшине за дровами и гранатами.

Глава 2

Восемнадцатое декабря началось в семь утра, когда по нам ударила тяжелая артиллерия. Не как вчера — немножко, для пристрелки и прикрытия штурма, а придавило серьезно, для подготовки полноценного штурма. Снаряды крупнокалиберных гаубиц шли с воем и рвались по всей линии. Скала вокруг брызгала каменной шрапнелью, осколки выли, дым стелился по камню.

Я лежал на дне своей щели, вжавшись в камень и машинально считая прилеты. Интенсивность говорит об очевидном — после подготовки пойдёт пехота, и пойдёт серьёзно.

— Калюжный! — крикнул я в грохоте.

— Тут! — отозвался он из соседней щели.

— После обстрела — полезут плотно! Передай по отделениям — всем в укрытия, головы не поднимать, ждать команды!

— Передаю!

По цепочке пошло — вправо к Дёмину, влево к Ревазу. Залегли, вжались. Обстрел длился двадцать минут — долго, муторно. Один снаряд лёг совсем близко к позиции третьего отделения — я слышал, как Дёмин что-то проорал своим, и потом — тишина. Правильная тишина, говорящая о том, что мужикам повезло.

Тут я услышал далекий, нарастающий, противный гул — вой моторов «Юнкерсов». Заходили как положено — с моря, со стороны солнца, и увидеть их получилось не сразу. Зенитки с кораблей и берега ожили, посылая в небо десятки пуль. Юнкерсы один за другим они входили в пике на нашу линию, и все три уронили по черной капле.

— Воздух!!! — заорал я.

Бомбы легли по второй линии, чуть позади нас. Земля — вернее, камень — содрогнулся. Взрывы такие, что заложило уши. Один «Юнкерс» прошёлся из пулемётов вдоль наших позиций — пули защёлкали по камню, я вжался так, что чувствовал каждый бугорок скалы лицом. Поднявшись, с удовлетворением понаблюдал, как подбитый зенитками самолет падает в море.

В Одессе такого не было. У румын авиации почти не водилось, а немцы туда залетали редко. Тут — полное воздушное превосходство врага. Уцелевшие самолеты ушли. В наступившей после них тишине — звон в ушах, дым, кашель. И — сразу же — крик с немецкой стороны. Команды. Свистки.

Пехота пошла.

— Взвод! К бою! — заорал я, вскакивая к амбразуре.

Из дыма, из балки, поднималась немецкая пехота. Плотно, густой, бегущей на полусогнутых, цепью. Серьезный накат. За первой цепью — вторая. Тройка — с ручными пулеметами.

Серьёзно пошли.

— Без команды не стрелять! — напомнил я. — Подпускаем! Пулемёты молчат до моего сигнала!

Двести метров. Сто пятьдесят.

В Одессе под моим командованием было восемь человек. Вместе спали, вместе кушали, и я даже в бою часто мог краем глаза видеть их работу. Теперь — двадцать шесть, растянутые на полтораста метров скалы, физически невозможно уследить за каждым. Только слышу — и доверяю командирам отделений.

Сто двадцать метров.

— Огонь!!!

Взвод ударил весь разом. Два пулемёта распороли первую цепь. Винтовки били залпами. Калюжный поливал из ППД.

Первая цепь дрогнула, поредела, но не залегла. Их гнали вперёд, и они шли. Перешагивали через упавших, шли дальше. Суки. Рабовладельцы херовы.

— Держать темп! — орал я. — Не давать подняться!

Минут через десять стало понятно, что враги давят неравномерно. Основной удар идёт по стыку — между моим и соседним взводом. С нашей стороны там стоит отделение Реваза. Туда враги валили гуще всего. Хотели вклиниться в шов, где смыкаются два подразделения — классика, самое слабое место любой обороны.

— Реваз, держишь⁈ — крикнул я влево.

— Держу, командир! Но их много! — ответил мне и скомандовал своим. — Гранатами их, гранатами! Гоча, не жалей!

Слева пошли взрывы — второе отделение работало гранатами по лощине, по которой пытались просочиться немцы. И получается — их тупо очень много. Реваз держал, но я видел — долго не удержит. Если они продавят стык — выйдут нам в тыл, и тогда всему взводу конец, и соседям тоже.

Все двадцать шесть моих бойцов заняты, и придется ослабить менее приоритетный для врага участок.

— Дёмин! — заорал я вправо. — У тебя на правом тихо?

— Тихо, командир! Они все на левый давят!

— Бери половину отделения! В обход, по верхней тропе, к лощине! Ударишь немцам во фланг, когда они на Реваза полезут! Понял?

Пауза на осознание и спокойное подтверждение:

— Понял. Сделаю.

Я слышал, как он отдает команды своим. Через полминуты пятеро из третьего отделения, во главе с Дёминым, ушли по верхней тропе — той, что вилась по скале выше наших позиций. Скрытно — немцам снизу их не видно, да и не до того им сейчас: страшно на пули идти, пусть эти пули и выпускают «унтерменши». Интересно, до скольких упырей уже дошло, что легкой победы и уютного поместья с рабами где-нибудь на Смоленщине у них не будет, а будет холодный кусок чужой земли и вместо Железного креста посмертно — сорная трава поверх могилы?

Я оглянулся на тыл. За нашей спиной, метрах в трёхстах, начинался обрыв к морю. А дальше, в море, стоят наши корабли. Почему молчат? Снаряды должны быть — я вчера видел, как они клали залпы по немецким тылам. Неужто пожалеют пяток снарядов для братьев-пехотинцев? Калибр тот еще — один залп, и все немецкие резервы перед нами как коровой слизнет.

Но как?

— Калюжный! — заорал я. — Ко мне! Бегом!

Калюжный пробрался ко мне по щели, пригибаясь.

— Чего?

— Ты флотский. Связь с кораблями есть? Корректировщик, рация, что-нибудь?

— У ротного должен быть связной с флотом! На КП роты!

— Беги на КП! Скажи — прошу огонь по лощине левее нашего стыка, квадрат я сейчас на бумаге дам! Координаты с карты!

Я выхватил планшет, глянул на карту — я её вызубрил за три недели, каждый бугор. Саму лощину кораблю накрывать неудобно, но это и не нужно — сейчас туда подойдет Демин, а нам надо ударить перед позицией, по скоплению следующих волн. Я нацарапал квадрат и ориентиры на клочке бумаги, сунул Калюжному.

— Бегом! Хоть мичмана своего отдай, но чтобы был залп!

— Та все будет, командир! — Калюжный рванул в тыл, петляя между камней.

Ну а нам надо держаться