— Ох полезут, — вздохнул я. — И лезть будет как тараканы — только давить успевай.

— До каких пор, как думаешь?

Я не думал, я знал — до конца декабря. Потом наши высадят десант под Керчью, оттянут немцев, и второй штурм выдохнется. Севастополь устоит — в этот раз. Но только в этот.

— Скоро выдохнутся, — сказал я. — Недолго осталось этому штурму. Держаться надо.

— Откуда знаешь?

— Чувствую.

— Ты много чувствуешь, Васько, — кивнул Петро и попросил. — Ты чувствуй.

Он встал, куда-то ушел. Я остался доедать галету и дописывать важное. Потери за день: один убитый, Гогоберидзе, второе отделение. Погиб героически, удерживая критически важный стык. Попросить представить к награде. Трое легко раненых, в строю. Расход боеприпасов и гранат высокий. Стык удержан. Корабельный огонь — эффективен, запросить связь на постоянной основе.

Я закрыл блокнот. Завтра немцы пойдут снова. И послезавтра. И до конца декабря. А потом выдохнутся, и можно будет отдохнуть.

Глава 3

На третий день второго штурма меня вызвали в штаб батальона. Я удивился и на всякий случай напрягся — когда к комбату вызывают, это редко кончается чем-то хорошим. Я шёл и думал о том, зачем я понадобился Леонтьеву. Взвод воюет, потерь по минимуму, стык держим. Хвалить вызывать не станут — не то время. Значит, хотят куда-то отправить.

Леонтьев был не один. У него в блиндаже сидел капитан из разведотдела дивизии — лично незнакомы, но фамилию знаю: Тимченко, и — я аж приостановился на входе — Прохоров. Давненько не виделись — в Севастополе как-то сразу не до того было. Ухмылка на роже — та же. Видеть меня вроде рад. Я — точно рад. А еще больше рад сидящему в темном углу на ящике Журавлеву.

— Сидорин, — поднял руку сидящий за столом Леонтьев. — Заходи. Знакомы, правильно? — кивнул на Журавлева и Прохорова.

— Так точно, товарищ комбат. Лучше знать невозможно.

— Вот и хорошо, — одобрил комбат. — Капитан, — повернулся к Тимченко. — Излагай.

— Наша задача — снизить точность работы вражеской артиллерии. В последние трое суток она повысилась, значит где-то есть корректировщик.

— С закрытых позиций по карте так не бьют, — добавил комбат.

— Где-то у них глаза, — продолжил Тимченко. — Корректировщик. По характеру попаданий — на нейтралке или на нашем переднем краю, в развалинах. Передает по радио.

— Засекли?

— Примерно. Есть высотка с разбитым хутором, на нейтралке, ближе к немцам. Развалины, подвалы, груда камня. Оттуда весь наш сектор виден. Мы думаем — он там. Но точно не знаем.

— Разрешите спросить, товарищ капитан, — козырнул я.

— Разрешаю.

— А че я-то?

Комбат хохотнул:

— А кто еще? Проявил себя диверсантом — давай, трудись теперь.

— Слушаюсь, товарищ комбат! — козырнул я.

— Прохоров с тобой пойдет — знает местность. Журавлев — снайперское прикрытие. Еще двоих выбери сам, — велел капитан.

— Так точно, товарищ капитан.

— Корректировщик — главное, но если вернетесь с языком и материальной частью, будет отлично.

— Так точно, товарищ капитан.

— Сегодня ночью. Погода облачная, в самый раз. Иди готовься.

— Так точно, товарищ капитан.

Мы с мужиками вышли из штаба, Прохоров закрутил самокрутку, Журавлев поделился:

— Как-то тоскливо после той прогулки нашей.

Я такое веселье, если честно, в гробу видал, но…

— Ох, тоскливо! Одна возня окопная. Хорошо, что погулять выпустили.

— Румынов кошмарить легко было, неинтересно, — заявил Прохоров. — Вот немчуру за вымя пощупать — это да!

* * *

Каждый боец Красной армии получает зарплату — для меня это стало неожиданностью. В мои-то времена понятно, а здесь — странно, мы же коммунисты и на государственном довольствии. Докупить чего-нибудь из снаряги невозможно — мой ППШ обошелся мне не в рубли, а в некоторое количество запросов и отписок. Я бы купил дров или тушенки, но это тоже выдается.

Сидя на перевернутом ведре, я смотрел на свою сберкнижку. На данный момент бесполезна, но посмотреть интересно. Вот обычные, «рядовые» выплаты — семнадцать рублей в месяц. Гроши как ни крути, на махорку разве что хватит. Вот выплата ефрейторская, уже интереснее — двадцать рублей, а сверху еще десять рублей — премия за вылазки и разведку. Автоматически не начисляется — нужен запрос, и Кравченко, получается, его подавал. Дальше — выплата сержантская: сто пятьдесят четыре рубля. Уже что-то. Ну а на днях я получил первую лейтенантскую зарплату командира взвода — шестьсот двадцать рублей. Да я так к сорок пятому году миллионером стану!

Сдав сберкнижку обратно в ротный архив, я прошелся по позициям и нашел Хасанова:

— Ночью до корректировщика со мной пойдешь?

— Пойду, командир, — не подвел он.

— Сбор в половину двенадцатого, вон там, — указал и велел. — Отоспись.

— Слушаюсь, — зевнув, он направился к землянке.

Калюжного взять не могу — взвод на нем остается. Колька дуется и с мечтой, может полезть в жопу чисто чтобы проявить себя. Нельзя. Владимир — все еще толстый. Гонтаренко — пулеметчик, а это, считай, суперпозиция, с которой никуда не денешься.

Подумав, я вспомнил, что у Демина во взводе есть бывалый охотник. Гурьев, кажется. Пойду познакомлюсь.

Гурьева звали Антоном. Сам он из Сибири, в деревни на берегу Ангары. Охота — традиционное семейное занятие, поэтому в свои двадцать пять русый мордатый и производящий не шибко-то охотничье впечатление Антон умеет многое.

— Надо проверить — сам понимаешь, — решил я.

— Понимаю, командир, — отозвался он низким басом. — Че делать?

Я с полчасика погонял Гурьева, заставляя ползать, красться и приставлять щепку — учения же, какой нож — к горлу вызвавшегося добровольцем красноармейца Филимонова. Отделение Демина с большим энтузиазмом смотрела и комментировала происходящие, а Гурьеву такое внимание нравилось.

— Годится, — вынес я вердикт.

Гурьев приосанился, мужики порадовались тому, что их товарищ прошел испытания.

— В половину двенадцатого сбор вон там, — указал я. — Отоспись.

— Отоспись, — дублировал команду Демин.

Гурьев под завистливыми взглядами бойцов ушел в землянку, а я пошел отсыпаться сам.

* * *

Положив на ящик с керосиновой лампой тетрадный лист с нарисованной на нем лабиринтоподобной картой, Прохоров предложил:

— Срисуйте себе.

— Катакомбы? — предположил я, забираясь в планшет.

Грех не срисовать.

— тут