жизни, сравнение касается и мелочей, но не упускается из вида главное. Трудно не заметить главного.

— Видите ограду, — говорит мне молодой итальянец, указывая взглядом на глухую стену, вдоль которой мы идем уже минут пять. — За этой стеной парк. Большой парк. В Санта-Маргерита, где каждая пядь земли на вес золота, этому парку цены нет. И вот представьте себе такое положение: за этими стенами живут три человека. Нет, не состоятельные хозяева, а их работники — сторожа парка. Что же касается хозяев, то они живут где-то в Швейцарии. Много лет живут и не часто посещают Санта-Маргерита. А парк пуст и бесполезен людям. Бесполезен именно там, где польза от него могла бы быть особенно велика...

Чичерин сказал тогда: «Октябрь и вечность...»

Он имел в виду прошлое, сравнивая Октябрь с вечностью.

Но вот прошло после этого сорок пять лет, а Санта-Маргерита все еще находится в плену этого прошлого, и слова Чичерина сегодня живы здесь так же, как были живы вчера:

Октябрь и вечность.

9

Барту сказал:

— Конференция началась пять дней тому назад, но если говорить о деле, то она началась сегодня.

Трудно оспорить Барту. Делегаты действительно заговорили по существу вопросов, которые предстояло им разрешить лишь 14 апреля. В этот день в местечке Куарто-дей-Милле на вилле Албертис, где, как уже сообщалось, была резиденция Ллойд-Джорджа, встретились делегаты. Именно здесь союзники дали бой Чичерину и его товарищам. Внешне все обстояло благопристойно. Накануне английский и итальянский эксперты Уайз и Юнг известили советских дипломатов о том, что Ллойд-Джордж хотел бы повидать их и отыскать какие-то пути к договору. Советские дипломаты ответили, что они готовы встретиться с делегацией союзников. На другой день, а именно: в пятницу 14 апреля, Чичерин, Литвинов и Красин выехали на виллу Албертис. Когда советские дипломаты прибыли на виллу, делегаты Антанты были там, и прежде всего Ллойд-Джордж и Барту.

Если говорить о беседе, которая состоялась в тот день на вилле Албертис, суть ее достаточно точно определил Чичерин. «...Когда во время переговоров в вилле Албертис, где все проблемы, претензии и условия соглашения прошли перед нами в сжатом и особо выпуклом виде, когда наша делегация упоминала о том, что народные массы России относят царские долги к абсолютно отошедшей в прошлое старой исторической эпохе, Ллойд-Джордж изумленно засмеялся и сказал: «Неужели они думают, что им ничего не придется платить?»

Как ни сдержан в своих выводах Чичерин, в этой короткой реплике он обнаружил главное: именно на вилле Албертис назрел конфликт, который привел к разрыву между советскими дипломатами и дипломатами Антанты. Привел к разрыву и предопределил полуночную встречу русских и немцев, встречу столь же чрезвычайную, сколь и естественную, вызванную всей логикой событий конференции.

А пока мы едем на виллу Албертис, чтобы воссоздать обстановку событий весны 1922 года.

— Наверно, это не очень просто посмотреть рояльный дворец, но мы что-нибудь придумаем, — сказал друг Игнацио Префумо.

(В скобках заметим, что Префумо, которому русский язык необходим повседневно, подчас пытался недостаток каких-то русских слов заменить словами итальянскими.

Так возник «рояльный дворец», что по мысли Префумо означало «дворец королевский»).

Итак, Префумо сообщил свое решение о «рояльном дворце» Джан-Карло. Тот понимающе закивал головой (Джан-Карло с его ракетной энергией все разумел с полуслова) и предложил нам занять места в машине. Пока машина набрасывала на большой генуэзский холм одну петлю за другой, взбираясь все выше, я, затаив дыхание, ждал встречи с дворцом Албертис. Тем временем маленький автомобиль Джан-Карло благополучно взобрался на холм и остановился у массивной кирпичной стены — видно, дворец Албертис был за нею. Однако проникнуть за стену было не просто. Привратник, человек преклонных лет, в комбинезоне и берете, чем-то напомнивший мне французского рабочего с заводов Рено (как потом оказалось, я не ошибся — уроженец Сан-Марино, он много лет прожил во Франции), развел руками: дворец ремонтируется и посещение его запрещено.

У меня опустились руки, Джан-Карло мало ободрил меня — он сказал, что положение действительно серьезно — кроме ремонтных рабочих, во дворец никто не допускается уже много месяцев, и, если есть какая-то возможность помочь, то это может сделать только один человек.

Я спросил:

— Джордже Дория?

Он улыбнулся:

— А вы откуда знаете?

Так уже во второй раз всесильное имя Дория возникло на моем пути, и, как я убедился тут же, действие его было магическим. Джан-Карло устремился к телефону и тут же вернулся — кажется, наши дела были небезнадежны. Правда, нам надо было набросить на самый высокий генуэзский холм одиннадцать петель вновь, теперь в обратном порядке, и вернуться в город, но не напрасно — разрешение было в кармане. Все тот же привратник из Сан-Марино вышел на звонок и, приложив ладонь к берету (ему было приятно, что все обошлось как нельзя лучше), распахнул перед нами ворота.

То, что мы увидели, немало поразило нас. Это была уединенная обитель мореплавателя, одного из тех, кто мечтал быть в славной Генуе преемником Колумба. У входа во дворец мы увидели фамильный герб Албертиса: щит в виде нагрудных лат и на нем толстые цепи, сложенные крест-накрест, и лаконичный девиз: «Сильнее, чем цепи». Но символом этого дома был не только этот герб, но и статуя, которую мы увидели на террасе, обращенной к морю. Она изображала мальчика, сидящего на берегу. В руках мальчика книга — он только что читал ее. Нога уперлась в якорь. Взгляд обращен вдаль — видно, там море. Юный Колумб. Его мечта о неведомых берегах и странах. Мечта первооткрывания и, быть может, державного господства. Мечта Колумба и Генуи. Определенно, пытливый капитан прошел землю по ее самым тайным путям. Следуя Колумбовой традиции и страсти, необоримой страсти Генуи, беспокойный капитан с большого генуэзского холма продолжал плавать и открывать, но уже не было сил утвердить приоритет великой Генуи над завоеванным, закрепить открытое. Как ни сильно было желание д’Албертиса умножить славу Генуи, его походы не имели продолжения, а сам дом чем-то незримым напоминал генуэзское кладбище: были размах, и величие, но не было силы. Все, что мы увидели в этом доме, надо было понимать в связи с этой статуей. Хозяин дома много плавал и даже в своем более чем благополучном доме, намертво утвердившемся на самой массивной генуэзской скале, хотел чувствовать себя, как на корабле. Его рабочий кабинет, расположившийся в дворцовой башне, в сущности был капитанской рубкой, в