на второй этаж и возвращается. На ее ладонях небольшая фотокарточка. На скамье, стоящей под пальмами, сидят две девушки: блондинка и брюнетка. Можно подумать, что фотография сделана вчера, если бы не длинные платья девушек, блондинки и брюнетки, длинные волосы, разделенные пробором и стянутые позади узлом.

— Вот это мы: я и моя русская учительница... Кстати, русские учителя были не только у меня. Я знала другую прачку, которую учила грамоте русская учительница. И еще: сапожника. И еще: каменщика. Русские любили заниматься с итальянскими рабочими. Они считали, что это может пригодиться итальянским рабочим. Они серьезно думали: может пригодиться...

Строго говоря, поездкой в Кавэ-де-Лавания я был обязан Бини. Я поехал туда не потому, что эта поездка входила в мои планы. Наоборот, Кавэ-де-Лавания имела к теме дипломатической Генуи косвенное отношение. По крайней мере, так думал я вначале — косвенное. Совершив поездку, я убедился: нет, не косвенное, прямое. И отнюдь не второстепенное значение имели в этой связи слова, произнесенные женой столяра из Сестри Леванте: «Они серьезно думали: может пригодиться!..»

Но к этому мы еще вернемся.

7

Я вспомнил, что сенатор Умберто Террачини говорил мне в Риме о красных дружинниках, охранявших советских дипломатов в дни конференции.

— А нельзя ли повидать кого-то из них? — спросил я у Префумо.

Друг Игнацио переглянулся с Джан-Карло:

— В самом деле, нельзя ли повидать?

Хотя фраза, произнесенная Префумо, означала вопрос, Джан-Карло понял ее как фразу утвердительную.

Так или иначе, а к вечеру следующего дня мы были приглашены в резиденцию общества.

За большим столом читального зала, где на полках стояли тома наших словарей и энциклопедий, встретились генуэзцы, как мне показалось, ровесники века.

Рассказ повел Диккенс Танини. Он явился на встречу с тетрадкой, которую обнаружил в своих старых бумагах — в нее были занесены подробности событий памятной весны двадцать второго года. Признаюсь, я очень обрадовался тетради Танини — мне казалось, что тетрадь сберегла детали, которые не способна была уберечь память.

— Я хочу рассказать, как однажды ночью был в гостях у советских дипломатов в Санта-Маргерита, — начал Танини. — Вот как это произошло. Я был членом ЦК красного профсоюза торгового флота. «Чиприяни» — корабль помощи голодающим России снаряжали мы. Среди нас было много старых рабочих-портовиков. Они были друзьями русской революции. Они много читали о ней и хотели знать еще больше. Вот они и настояли на том, чтобы мы отправились в Санта-Маргерита и расспросили русских дипломатов о том, как живет Россия и в какой помощи нуждается, — Танини заглянул в тетрадку и с особой выразительностью произнес: — В нашу делегацию входили капитан торгового флота Россини, Рико Мариотини и я. Чтобы не вызвать излишних подозрений у администрации отеля «Империале», в котором расположилась советская делегация, мы, входя в отель, представились коммерсантами. Конечно, мы понимали, что не очень похожи на коммерсантов, — подмигнул Танини друзьям, сидящим за столом. — Однако все сошло благополучно. Несмотря на то что был уже довольно поздний вечер, Чичерина в отеле не оказалось. Нам навстречу вышел Литвинов, который представил Рудзутака и Иоффе. Был еще, как я записал тогда, француз Жак Садуль... Видно, русские дипломаты привыкли работать по ночам — как я понял, мы не очень стеснили их, явившись поздно вечером. Мы рассказывали об Италии и жизни итальянских рабочих, а русские товарищи — о России. Чичерин приехал, когда было уже половина четвертого утра. Признаться, я подумал: «Как он не боится так поздно?.. Неужели он не знает, как тревожно сейчас в Италии?»

— Я перебью тебя, Танини, — подал голос человек, сидящий с Танини рядом, — он назвал себя Северино Бьянкини — он был в словах и жестах неторопливо-обстоятелен. — Я тоже думал не раз: «Ему надо бы поберечь себя!.. Поберечь!» Посудите сами: я был среди тех, кому партия поручила охранять делегатов. Два дня я прожил в Санта-Маргерита, следуя за русскими делегатами по пятам, а потом переехал в Геную. В Санта-Маргерита любопытство к русским было велико, но Чичерину удавалось ходить по улицам и одному. Другое дело: Генуя!.. Чичерин появлялся на улице, и за ним валила толпа. Шутка ли: глава делегации Советской России, да еще итальянец!.. Да, об итальянском происхождении советского министра стало широко известно в Италии, и в Чичерине хотели видеть не только русского, но и в какой-то мере итальянца. К тому же было установлено, что он говорит по-итальянски, и генуэзцы пользовались каждой возможностью, чтобы заговорить с ним. Надо отдать должное Чичерину, ему нравилось говорить по-итальянски. Он любил гулять по площади Де Ферари, а пройдя площадь, шел вниз, к морю, но обязательно останавливался у собора Сан-Лоренцо и долго смотрел на собор, он любил смотреть на этот собор. Однажды, на Виа Сан-Лоренцо была демонстрация фашистов. Во главе демонстрации шел сын известного судовладельца Далл Орсо. У него отец был наш, генуэзский, а мать русская. Он был воинствующим фашистом, одним из первых в Генуе... Вот он и вывел свою гвардию на демонстрацию. Они скандировали лозунги, как обычно направленные против коммунистов и против Советской России. Но Чичерин будто не заметил их — он не прибавил и не убавил шага, прошел мимо. И толпа, что следовала за ним от площади Де Ферари, тоже прошла вслед за Чичериным. Толпа эта точно несла охрану русского делегата вместе с нами — она состояла из обыкновенных людей, хороших людей... И я подумал еще раз: ему надо быть осторожнее... ему надо было бы поберечь себя!.. Поберечь!.. — Северино Бьянкини кончил и, обратившись к соседу, добавил: — Прости, Танини, что прервал тебя, — я просто хотел добавить несколько слов к тому, что ты сказал...

— Спасибо, Бьянкини: ты хорошо рассказал, как наши рабочие охраняли русских делегатов... — заметил Танини и продолжал: — Итак, Чичерин приехал под утро, в половине четвертого. Взглянув на него, я не почувствовал, что он устал — быть может, ему помогло преодолеть усталость волнение. Он был взволнован заметно, но это было не волнение печали, а волнение радости. «Извините, товарищи, что не смог быть раньше, — сказал он по-итальянски, он был силен в итальянском. — Я был у турецкого посла и договорился с ним о делах, очень важных для наших стран». Я тогда подумал: он мог это и не говорить нам, а сказал. Значит, видит в нас товарищей по общей борьбе. А когда прощался с нами, а это происходило уже утром, произнес, просияв: «Вчера на палубе крейсера я был