Если уж я случайно вас встретила, то, так и быть, здравствуйте! Я к вам на этой неделе ни за что бы не пришла. Нет, вы недостаточно обязательны.

Она стала упрекать его за то, что он уже несколько месяцев подряд не исполняет ее просьбы. Речь шла все о той же девице Эрмини Бийкок, бывшей воспитаннице Сен-Дени, на которой обещал жениться соблазнивший ее офицер, если какая-нибудь добрая душа даст необходимое приданое. И вообще госпожу Коррер просто замучили просительницы. Вдова Летюрк все ждет не дождется табачной лавки, другие дамы – госпожа Шардон, госпожа Тетаньер, госпожа Жалагье – ежедневно приходят к ней плакаться на нужду и напоминать об обещаниях, которые она со спокойным сердцем дала им прежде.

– Я рассчитывала на вас, – закончила она. – В приятное положение вы меня ставите!.. Сейчас я иду в Министерство народного просвещения хлопотать о стипендии для маленького Жалагье. Вы ведь мне обещали эту стипендию. – Она вздохнула и добавила: – Словом, всем нам приходится обивать чужие пороги, раз вы отказываетесь быть нашим добрым заступником.

Ругону стало холодно стоять на ветру, и он ежился, глядя, как под мостом, в порту Сен-Никола, копошится маленький уголок торгового города. Слушая госпожу Коррер, он одновременно с интересом следил за шаландой, груженной головами сахара; рабочие скатывали на набережную головы по желобу, сколоченному из двух досок. За этой работой наблюдало с набережных человек триста.

– Я ничего не значу и ничего не могу, – ответил он. – Напрасно вы на меня сердитесь.

– Оставьте! – величественно возразила она. – Уж мне ли вас не знать? Стоит вам захотеть, и вы станете всесильным. К чему эти хитрости, Эжен?

Ругон невольно улыбнулся. Фамильярность госпожи Мелани, как он величал ее когда-то, будила в нем воспоминания о гостинице «Ванно», о том времени, когда он ходил без сапог и завоевывал Францию. Он забыл, какими упреками осыпал себя, когда вышел от Шарбоннелей.

– Что же вы хотите мне рассказать? – добродушно спросил он. – Только не будем стоять на месте. Здесь можно окоченеть. Если вы идете на улицу Гренель, я провожу вас до конца моста.

Повернув назад, Ругон пошел рядом с госпожой Коррер, но руки ей не предложил. Она пространно рассказала ему о своих неудачах.

– Говоря по правде, на других мне плевать. Подождут… Я вас не мучила бы, я была бы весела – помните, как когда-то? – если бы у меня самой не было огорчений. Что поделаешь, человек понемногу озлобляется… Ах, господи! Дело ведь по-прежнему в моем брате. Бедняга Мартино! Жена окончательно лишила его рассудка. У него не осталось никаких родственных чувств.

Она с мельчайшими подробностями рассказала о новой попытке к примирению, сделанной ею на прошлой неделе. Чтобы разузнать истинные намерения брата, она решила отправить в Кулонж одну из своих приятельниц, ту самую Эрмини Бийкок, чей брак пыталась устроить вот уже два года.

– Ее поездка обошлась мне в сто семнадцать франков, – продолжала она. – И знаете, как ее приняли? Госпожа Мартино пришла в бешенство, бросилась между Эрмини и моим братом и закричала с пеной у рта, что если я посмею засылать к ней разных потаскушек, то она велит жандармам их арестовать. Моя бедная Эрмини все еще дрожала, когда я встретила ее на вокзале Монпарнас; нам пришлось зайти в кафе и подкрепиться.

Они дошли до конца моста. Прохожие задевали их локтями. Ругон, пытаясь утешить ее, подыскивал ласковые слова.

– Это очень неприятно. Но увидите, брат вернет вам свою любовь. Время возьмет свое.

Они стояли у края тротуара, среди грохота сворачивающих на набережную карет; Ругон повернул и начал медленно переходить мост. Госпожа Коррер шла за ним, повторяя:

– Если даже Мартино оставит завещание, она способна сжечь документ после его смерти… Бедный мой брат превратился в скелет. Эрмини говорит, что он очень плох. В общем, на душе у меня неспокойно.

– Сейчас ничего нельзя сделать, нужно подождать, – заметил Ругон, сделав неопределенный жест.

Она снова остановила его посреди моста и, понизив голос, заговорила:

– Странные вещи рассказала мне Эрмини. Мартино будто бы с головой влез в политику. Он республиканец. Во время последних выборов он перебудоражил весь округ… Меня это просто убило. Ведь им могут заняться, не правда ли?

Они помолчали. Госпожа Коррер в упор смотрела на Ругона. Он проводил глазами проезжавшее мимо ландо, словно желая избежать ее взгляда. Потом с невинным видом ответил:

– Успокойтесь! У вас есть друзья, не так ли? Ну, так рассчитывайте на них.

– Я рассчитываю только на вас, Эжен, – нежно прошептала она.

Он, видимо, был тронут. Взглянув в свою очередь на нее, он нашел что-то трогательное в ее жирной шее, в набеленном, похожем на маску лице красивой женщины, не желающей стариться. Она воплощала для него его юность.

– Да, – сказал он, пожимая ей руки, – рассчитывайте на меня. Вы знаете, как близко к сердцу я принимаю все ваши обиды.

Ругон снова проводил госпожу Коррер до набережной Вольтера. Там он попрощался с нею и перешел наконец мост, по-прежнему с любопытством наблюдая, как разгружают в порту Сен-Никола головы сахара. Он постоял некоторое время, облокотившись на парапет. Но и эти груды, скользившие по желобу, и зеленая вода, которая непрерывно струилась под арками моста, и уличные зеваки, и дома – все вскоре смешалось, утонуло в нахлынувшем на него раздумье. Мысли его смешались; встреча с госпожой Коррер толкнула его в какие-то темные бездны. Он не испытывал сожалений, а только мечтал о том, чтобы сделаться великим, всесильным и осуществлять непомерные, немыслимые желания тех, кто был ему близок.

Из неподвижности его вывел озноб. Он дрожал. Темнело; ветер с реки вздымал на набережных легкую белую пыль. Проходя по набережной Тюильри, Ругон вдруг почувствовал огромную усталость. У него не хватило духу вернуться домой пешком. Однако проезжавшие мимо фиакры были заняты, и он совсем потерял надежду найти экипаж, как вдруг какой-то кучер остановил перед ним лошадь. Из оконца фиакра высунулась голова седока. Седоком оказался Кан.

– Я ехал к вам! – крикнул он. – Садитесь. Я довезу вас; по дороге мы потолкуем.

Ругон влез в фиакр. Как только он сел и лошадь опять затрусила обычным своим сонным шагом, бывший депутат, невзирая на тряску, разразился потоком слов:

– Друг мой, какое мне сделали предложение!.. Вы ни за что не поверите. Я просто задыхаюсь. – Опустив одно из стекол фиакра, он спросил: – Вы не возражаете?

Откинувшись в угол, Ругон глядел через другое открытое окно на плывущую мимо серую стену Тюильрийского сада. Кан побагровел и продолжал говорить, отрывисто жестикулируя:

– Вы знаете, я последовал вашим советам… Два года я упорно борюсь. Трижды я был у императора, сейчас пишу четвертую докладную записку. Правда,