для этого и приехали из Плассана. Нам не терпится, в наши годы это понятно… Теперь мы с легким сердцем вернемся домой… Нас уверяли, будто сейчас вы ничего не можете сделать.

Ругон улыбнулся и, словно отвечая на какие-то тайные мысли, уверенно заявил:

– Все можно сделать, если захотеть. Рассчитывайте на меня.

Но когда они ушли, тень недовольства собой снова скользнула по его лицу. Он остановился посреди передней и вдруг заметил, что в углу почтительно ожидает опрятно одетый мужчина, вертящий в руках маленькую круглую шляпу.

– Что вам надо? – резко спросил Ругон.

Человек, огромный, широкоплечий детина, пробормотал, потупившись:

– Вы меня не узнаёте, сударь?

– Нет, – грубо ответил Ругон.

– Я Мерль, бывший курьер Государственного совета.

Ругон немного смягчился:

– Ага! Вспомнил. Вы отпустили себе бороду… Что вам угодно от меня, любезнейший?

Мерль вежливо, как подобает воспитанному человеку, объяснил свой приход. Утром он встретил госпожу Коррер, и она посоветовала ему сегодня же зайти к господину Ругону; иначе он не осмелился бы беспокоить его в такой час.

– Госпожа Коррер очень добра, – несколько раз повторил Мерль.

Потом он рассказал, что оказался без места. Он и бороду отпустил потому, что уже полгода как не служит в Государственном совете. На вопрос Ругона о причинах его увольнения предпочел умолчать, что его выгнали за всякие безобразия. Поджав губы, он сдержанно ответил:

– Всем известна моя преданность вам, сударь. После вашей отставки меня сразу стали преследовать, потому что я не умел скрывать своих чувств. Однажды я чуть было не закатил пощечину сослуживцу за то, что он говорил неподобающие вещи… Меня уволили.

Ругон в упор посмотрел на него:

– Итак, любезнейший, из-за меня вас выбросили на улицу?

Мерль слабо улыбнулся.

– Я у вас в долгу, не так ли? Я должен куда-нибудь вас пристроить?

Снова улыбнувшись, Мерль просто сказал:

– Вы были бы очень добры, сударь.

Наступило короткое молчание. Машинальным, нервным движением Ругон слегка похлопал одной рукой о другую. Придя к какому-то решению, он успокоенно засмеялся. У него слишком много долгов, надо сразу расплатиться со всеми.

– Я подумаю о вас, место у вас будет, – бросил он. – Вы хорошо сделали, что зашли, любезнейший.

Ругон выпроводил Мерля. После этого он больше не колебался. Он вошел в столовую, где Жилькен, прикончив пирог, куриную ножку и холодный картофель, доедал варенье. Бывший коммивояжер болтал с Дюпуаза, который сидел тут же верхом на стуле. В весьма откровенных выражениях они беседовали о женщинах и о том, как им понравиться. Жилькен так и остался в цилиндре; ковыряя для большей светскости во рту зубочисткой, он, развалившись, качался на стуле.

– Ну, я удираю, – сказал он, выпив залпом стакан вина, и прищелкнул языком. – Пойду на улицу Монмартр взглянуть, что поделывают мои птенчики.

Ругон, настроенный, казалось, очень благодушно, начал его вышучивать. Неужто и теперь, после обеда, он серьезно верит в историю с заговорщиками? Дюпуаза тоже изобразил полное недоверие. Он уговорился с Жилькеном о встрече на следующий день, так как, уверял он, ему хотелось угостить его завтраком. Жилькен, с тростью под мышкой, повторял, едва только ему удавалось вставить слово:

– Значит, вы не намерены предупреждать?

– Разумеется, я сообщу, – проговорил наконец Ругон. – Надо мной посмеются, вот и все… Времени еще хоть отбавляй. Сделаю это завтра утром.

Бывший коммивояжер взялся было за ручку двери. Он возвратился и, ухмыляясь, заявил:

– Знаете что? Пусть Баденге взлетит на воздух. Мне-то наплевать! Даже забавнее будет.

– О, императору нечего бояться, даже если все это правда! – возразил убежденным, почти благоговейным тоном Ругон. – Такие замыслы никогда не удаются. На то есть Божье провидение.

Разговор был окончен. Дюпуаза вышел вместе с Жилькеном, с которым перешел на дружеское «ты». Когда часом позже, в половине одиннадцатого, Ругон прощался с полковником и Бушаром, он, привычным жестом потянувшись и зевнув, заметил:

– Ну и устал я сегодня! Буду спать как убитый.

На следующий вечер три бомбы взорвались под каретой императора[50], у здания Оперы. Страшная паника овладела толпой, теснившейся на улице Лепелетье. Более пятидесяти человек было ранено. Женщина в голубом шелковом платье, убитая наповал, лежала поперек сточной канавы. Двое солдат умирали на мостовой. Адъютант, раненный в затылок, оставлял на ходу кровавый след. При ярком свете газового рожка, среди облаков дыма, здравый и невредимый император вышел из пробитой осколками кареты и раскланялся с толпой. От взрыва пострадал только его цилиндр.

Ругон спокойно провел весь день дома. Утром он казался взволнованным и дважды порывался выйти; к концу завтрака явилась Клоринда. Он отвлекся и просидел с ней до вечера в кабинете. Она приехала посоветоваться с ним по поводу одного сложного дела; молодая женщина, видимо, совсем упала духом – она жаловалась, что у нее ничего не клеится. Тронутый ее грустью, Ругон утешал ее, давая понять, что он полон надежд, что все изменится к лучшему. Он знает об усердии преданных ему друзей и вознаградит всех, даже самых скромных. На прощание он поцеловал Клоринду в лоб. После обеда Ругон почувствовал непреодолимое желание двигаться. Он вышел и кратчайшим путем направился к набережной; ему было душно, хотелось подышать свежим речным воздухом. Был мягкий зимний вечер; в черном безмолвии над городом нависло низкое облачное небо. Вдали замирал грохот огромных улиц. Ругон ровным шагом шел все прямо по пустынным тротуарам, задевая полами пальто о камень парапетов. Бесконечные ряды огоньков терялись во мраке, подобно звездам, отмечающим края потускневшего неба; они вызывали у него ощущение необъятного простора площадей и улиц, дома которых были невидимы; постепенно Ругону начинало казаться, что Париж стал больше, что он теперь ему по плечу, что в нем достаточно воздуха даже для легких Ругона. Чернильная вода, переливаясь яркими золотыми блестками, дышала мощно и ровно, словно уснувший великан, и это дыхание было подобно аккомпанементу к его грандиозным мечтам. Когда Ругон дошел до Дворца правосудия, пробило девять часов. Он вздрогнул, обернулся, насторожил слух; ему почудилось, что над крышами пронеслась паника, что вдали послышались тревожные крики, гулы взрыва. Ругону показалось, что Париж вдруг оцепенел от ужаса перед страшным преступлением. И он припомнил июньский день, ясный, ликующий день крестин: звон колоколов, горячие лучи солнца, запруженные народом набережные, – вспомнил беспредельное ликование Империи, которое тогда так угнетало его, что на секунду он даже позавидовал императору. И вот наступил час его победы: безлунное небо, непроглядная ночь, онемевший от испуга город, пустынные, пронизанные дрожью набережные, колеблющиеся язычки газовых рожков, – все это таило в себе какую-то темную жуть… Ругон дышал полной грудью и любил этот Париж, этот притон убийц, кошмарные тени которого сулили ему всесилие.

Через десять дней