– Конечно, уезжайте сегодня же, – ответил министр. – Если что-нибудь окажется неладно, пишите.

Он встал проводить их. Когда дверь в приемную открылась, он заметил удивление на лицах: префект Соммы обменялся улыбкой со своими коллегами из Шера и Юра, дамы у стола презрительно поджали губы. Тогда он громко и резко сказал:

– Вы мне напишете, не так ли? Помните, я всегда к вашим услугам… А когда будете в Плассане, передайте моей матери, что я здоров.

Он прошел через всю приемную и проводил их до противоположной двери с целью внушить всем просителям, что этих людей следует уважать. Он ничуть не стыдился их; даже гордился тем, что, будучи уроженцем маленького городка, властен теперь возвеличить превыше меры своих земляков. Просители и чиновники вставали, когда они проходили мимо, и кланялись шелковому платью цвета пюс и фраку с прямоугольными фалдами.

Вернувшись в кабинет, он заметил, что полковник поднимается с кресла.

– До вечера, – сказал полковник. – У вас что-то уж слишком жарко.

Он подошел к Ругону и шепнул ему на ухо несколько слов. Дело касалось его сына Огюста, которого полковник хотел взять из училища, потеряв надежду, что тот когда-нибудь сдаст выпускной экзамен. Ругон обещал принять его на службу в министерство, хотя обычно от чиновников требовался диплом об окончании школы.

– Ладно, ладно, приведите его, – сказал Ругон. – Я обойду формальности. Придумаю какую-нибудь лазейку. Ему сразу же дадут деньжат, раз вам это нужно.

Бежюэн остался у камина. Подкатив кресло поближе к огню, он устроился поудобней, как будто не замечая, что комната постепенно пустеет. Он всегда оставался последним и задерживался, когда все уже уходили, в надежде вытянуть еще какую-нибудь подачку.

Мерль снова получил приказание вызвать префекта Соммы. Но вместо того чтобы направиться к двери, Мерль приблизился к письменному столу и проговорил с приятной улыбкой:

– С позволения вашего превосходительства, я хотел бы выполнить небольшое поручение.

Ругон оперся локтями на стол и приготовился слушать.

– Это от госпожи Коррер… Я заходил к ней сегодня утром. Она лежит, у нее нарыв в таком неудобном месте и очень большой. Чуть не с кулак! Ничего опасного, но она очень страдает, потому что кожа у нее очень нежная…

– И что же? – спросил министр.

– Я даже помог кухарке перевернуть ее. Но у меня ведь служба… Она, видите ли, очень тревожится; ей хотелось бы поговорить с вашим превосходительством о своих прошениях. Когда я уходил, она меня подозвала и сказала, что с моей стороны будет очень любезно, если я сегодня вечером после службы сообщу ей, как решились ее дела. Если бы вы, ваше превосходительство, были так добры…

Министр спокойно повернулся:

– Господин д’Эскорайль, подайте-ка мне дело, вот из того шкафа.

Это было дело мадам Коррер, огромная серая папка, до отказа набитая бумагами. Там были письма, предложения, просьбы, написанные самыми различными почерками по разным правилам правописания: просьбы о табачных лавках, почтовых ларьках, просьбы о вспомоществованиях, выдачах, пенсиях и пособиях. На полях всех листков были приписки госпожи Коррер – пять-шесть строчек, скрепленных размашистой мужественной подписью.

Ругон листал дело и перечитывал в конце писем пометки красным карандашом, сделанные его рукой.

– Пенсия госпоже Жалагье увеличена до тысячи восьмисот франков; госпожа Летюрк получила табачную лавку… Поставки от госпожи Шардон приняты… Для госпожи Тетаньер пока нет ничего… А! Скажете также, что я устроил дело девицы Эрмини Бийкок. Я о ней говорил; дамы соберут приданое, необходимое для свадьбы с соблазнившим ее офицером.

– Тысяча благодарностей вашему превосходительству, – сказал Мерль, кланяясь.

Когда он выходил, в дверях показалась прелестная белокурая головка в розовой шляпке.

– Можно войти? – спросил нежный голосок.

Госпожа Бушар вошла, не дожидаясь ответа. В приемной не оказалось курьера, и она прошла прямо в кабинет. Ругон усадил ее, назвав «моя милая детка», и на миг задержал ее маленькие ручки в перчатках в своих ладонях.

– У вас ко мне что-нибудь важное? – спросил он.

– Да-да, очень важное, – ответила она с улыбкой.

Тогда он велел Мерлю не впускать никого.

Д’Эскорайль, закончивший отделку ногтей, подошел поздороваться с госпожой Бушар. По ее знаку он нагнулся, и она быстро шепнула ему что-то. Молодой человек в ответ одобрительно кивнул. Он взял свою шляпу и сказал Ругону:

– Я пойду завтракать; больше, по-моему, никаких дел не осталось… Разве только то место инспектора… Надо назначить кого-нибудь.

Министр в нерешительности покачал головой:

– Да, надо кого-нибудь назначить. Мне уже называли кучу имен. Да я не люблю назначать тех, кого не знаю.

Он поглядел вокруг по углам комнаты, словно ища подходящего человека. Его взгляд вдруг остановился на Бежюэне, молчаливо и покойно расположившемся в кресле у камина.

– Господин Бежюэн! – позвал он его.

Тот кротко открыл глаза и не сдвинулся с места.

– Хотите быть инспектором? Я вам объясню: место на шесть тысяч франков, делать там нечего; его вполне можно совместить с вашими депутатскими обязанностями.

Бежюэн закивал. О да, он согласен. Когда дело было покончено, он задержался все-таки на несколько минут, чтобы разнюхать, не перепадет ли еще чего-нибудь. Но, почувствовав, что на сегодня уже все, он, медленно волоча ноги, удалился следом за д’Эскорайлем.

– Вот мы и одни! Ну, в чем дело, милая детка? – спросил Ругон хорошенькую госпожу Бушар.

Он выкатил кресло и уселся перед ней посреди кабинета. Теперь он рассмотрел ее туалет – платье из бледно-розового индийского кашемира, очень мягкое, облегавшее ее, как пеньюар, – оно не столько одевало, сколько раздевало ее. Нежная ткань колыхалась как живая на ее руках и груди; пышные складки мягкой юбки подчеркивали округлость ног. Это была нагота – искуснейшая, обдуманная и соблазнительная. Все было рассчитано: даже талия сделана повыше, чтобы резче выделить бедра. Из-под платья не виднелось ни краешка нижних юбок – на ней, казалось, вовсе не было белья. И при всем том она была чудесно одета.

– Ну, в чем дело? – повторил Ругон.

Она улыбнулась и, не произнося ни слова, откинулась на спинку кресла. Из-под розовой шляпки видны были завитые волосы, влажные белые зубы сверкали из-за полуоткрытых губ. Маленькое ласковое личико выражало страстную покорную просьбу.

– Я хочу попросить вас кое о чем, – проговорила она наконец и быстро прибавила: – Скажите сразу, что вы согласны!

Но он ничего не пообещал. Он хотел все же узнать, в чем дело. Он не доверял дамам. Она придвинулась поближе, и он стал расспрашивать:

– Значит, это что-то важное, раз вы не решаетесь сказать. Придется вас исповедать. Начнем по порядку. Это для мужа?

Она покачала головой, продолжая улыбаться.

– Черт возьми! Значит, для господина д’Эскорайля? Вы о чем-то сговаривались потихоньку.

Она опять ответила: «Нет». И даже сделала досадливую