гримаску; он понял, что она нарочно отослала д’Эскорайля. Ругон недоумевал – не знал, что подумать. Тут она придвинула свое кресло поближе и оказалась между его колен.

– Послушайте… Вы не будете ворчать? Вы ведь меня любите немножко?.. Это для одного молодого человека. Вы его не знаете; я вам скажу его имя, как только вы дадите ему место… Ах, место совсем незначительное. Вам нужно только сказать слово, и мы будем бесконечно благодарны вам.

– Это кто-нибудь из ваших родственников? – спросил он снова.

Она вздохнула, томно посмотрела на него, вложила руки в его ладони и сказала тихо-тихо:

– Нет, это мой друг… Боже мой! Я так несчастна!

Она предавалась на его волю, она отдавалась ему с этим признанием. Эта сладострастная атака была очень умело задумана; она рассчитывала победить таким образом его малейшие колебания. Он подумал даже, что она нарочно сочинила эту хитрую историю, желая соблазнить его, предполагая, что так, едва вышедши из объятий другого, она покажется ему еще желанней.

– Но ведь это гадко! – закричал он.

Тогда быстрым и развязным движением она закрыла ему рот рукой без перчатки и вся прижалась к нему. На томном лице полузакрылись глаза. Одно колено обрисовалось под мягкой юбкой, скрывавшей тело не больше, чем тонкая ночная рубашка. Грудь трепетала под крепко натянутой тканью. Ему показалось, что она совсем голая лежит в его объятиях. Тогда он грубо схватил ее за талию, поставил на ноги посреди кабинета и сердито буркнул:

– Черт возьми, будьте же благоразумны!

Она стояла с побелевшими губами и глядела на него исподлобья.

– Да, это гадко и подло! Господин Бушар – прекрасный человек, он слепо вам доверяет… Нет, ни за что я не стану помогать вам обманывать мужа. Я отказываю, отказываю наотрез! Я делаю так, как говорю, я не бросаюсь словами, прелестная моя детка. Конечно, иногда проявляешь снисходительность. Пусть бы еще…

Он запнулся: у него чуть не вырвалось, что он допустил бы д’Эскорайля. Понемногу он успокоился, вновь обрел достойный вид и, заметив, что она дрожит, усадил ее в кресло, а сам стал перед ней и задал ей головомойку. Он прочел ей проповедь по всем правилам, в самых добропорядочных выражениях. Она-де нарушает законы Божеские и человеческие, стоит на краю пропасти, оскверняет семейный очаг, готовит себе старость, полную угрызений. И так как Ругону почудилась на ее губах легкая улыбка, он даже нарисовал ей картину такой старости: пропавшая красота, навеки опустошенное сердце и краска стыда на лице, обрамленном седыми волосами. Затем разобрал ее поступок с общественной точки зрения. Тут он был особенно суров; если чувствительное сердце могло еще служить ей оправданием, то дурному примеру, который она подавала, не было никакого прощения; и начались громы и молнии против мерзкого бесстыдства и распутства современного общества. Затем он заговорил о самом себе. Он является стражем законов и не может злоупотреблять властью для поощрения порока. По его мнению, правительство, отказавшееся от добродетели, неприемлемо. И он закончил вызовом: пусть его противники укажут хоть на один случай покровительства при его управлении, хоть на одну милость, которой у него добились бы путем интриги.

Хорошенькая госпожа Бушар слушала его, сжавшись и опустив голову; из-под розового колпачка ее шляпки виднелась только нежная шейка. Когда Ругон несколько поостыл, она поднялась и, ни слова не говоря, направилась к двери. При выходе, уже взявшись за ручку двери, она посмотрела на него, улыбнулась и прошептала:

– Его зовут Жорж Дюшен. Он старший конторщик в отделении мужа и хочет стать его помощником…

– Нет, нет! – закричал Ругон.

Тогда она ушла, обдав его долгим презрительным взглядом отвергнутой женщины. Она уходила не торопясь, медленно волоча платье, словно желая пробудить в нем позднее сожаление.

С усталым видом министр вернулся на место. Он сделал знак Мерлю следовать за собой. Дверь осталась полуоткрытой.

– Господин редактор «Слова нации», которого ваше превосходительство вызывали, только что прибыл, – сказал курьер, понижая голос.

– Прекрасно! – ответил Ругон. – Но сначала я приму чиновников, они давно здесь сидят.

В этот момент из личных апартаментов министра вышел лакей. Он объявил, что завтрак готов и что госпожа Делестан ожидает его превосходительство в гостиной. Министр быстро встал:

– Скажите, чтоб подавали! Что делать! Буду принимать потом. Я подыхаю с голоду.

Он заглянул в дверь. Приемная была полным-полна. Ни один чиновник, ни один проситель не тронулся с места. Трое префектов беседовали в своем углу; две дамы, утомившись стоять, опирались концами пальцев о доску стола; у стен – все те же лица, на тех же местах, такие же немые, с остановившимся взглядом, на фоне кресел, обитых красным бархатом. Он покинул кабинет, отдав Мерлю приказание задержать префекта Соммы и редактора «Слова нации».

Госпожа Ругон, которой слегка нездоровилось, накануне уехала на целый месяц на юг – ее дядя жил неподалеку от города По. Делестан около шести недель находился в Италии: он получил чрезвычайно важную командировку по делам сельского хозяйства. Поэтому министр пригласил Клоринду, давно желавшую поговорить с ним, к себе в министерство на холостяцкий завтрак.

Она терпеливо ждала, перелистывая трактат по административному праву, валявшийся на столе.

– У вас, наверное, уже сосет под ложечкой, – весело сказал он. – Я совсем захлопотался сегодня.

Подав ей руку, он провел гостью в столовую, такую огромную, что Клоринда не сразу разглядела маленький столик у окна, накрытый на два прибора. Прислуживали два высоких лакея. Ругон и Клоринда, оба умеренные в еде, быстро позавтракали: им подали редиску, по ломтику холодной лососины, потом котлетки и сыр. До вина они не дотронулись. По утрам Ругон не пил ничего, кроме воды. Они едва обменялись несколькими словами. Затем, когда лакеи, убрав со стола, подали кофе и ликеры, молодая женщина сделала знак глазами. Он отлично понял.

– Идите, – сказал он лакеям. – Я позвоню.

Лакеи вышли. Тогда она поднялась и стряхнула с юбки крошки хлеба. На ней было черное шелковое платье, чересчур просторное, все в оборках, сшитое так сложно, что она казалась словно упакованной в него, – нельзя было разобрать, где у нее бедра, где грудь.

– Что за сарай! – пробормотала она, пройдя до конца комнаты. – У вас не столовая, а зал для свадеб и поминок. – И прибавила, поворачивая обратно: – Мне очень хочется выкурить папироску!

– Черт! – сказал Ругон. – А табаку нет. Я ведь не курю.

Она подмигнула ему и вынула из кармана шелковый красный кисет, шитый золотом, размером с маленький кошелек. Кончиками тонких пальцев она скрутила себе папиросу. Им не хотелось звонить, и они шарили по всей комнате в поисках спичек. Наконец на уголке буфета нашлись три спички, которые Клоринда заботливо собрала. С папиросой в зубах она снова