вас. Мне хочется вас обезоружить. Н-да… вы не добрая. Вы ведь очень злопамятны?

Он шутил. Она тоже засмеялась и повторила:

– Да-да, очень злопамятна… Я все помню.

Когда она уходила, он задержал ее в дверях. Они дважды пожали друг другу руки, не сказав больше ни слова.

После ее ухода Ругон сразу отправился в свой кабинет. Просторная комната была пуста. Он присел к письменному столу и облокотился, тяжело дыша в тишине. Его глаза закрывались, им овладела сонливость. Минут десять он дремал. Внезапно он вздрогнул, потянулся и позвонил. Появился Мерль.

– Господин префект Соммы еще тут? Попросите его.

Вошел префект Соммы, бледный, улыбающийся, вытянувшись во весь свой маленький рост. Он учтиво приветствовал министра. Ругон молчал, слегка отяжелев от сна. Затем попросил префекта сесть.

– Вот, господин префект, зачем я вас вызывал. Некоторые распоряжения приходится делать лично. Вам, конечно, известно, что революционная партия поднимает голову. Мы были на вершок от ужасной катастрофы. Словом, страна хочет спокойствия, хочет почувствовать над собой деятельную опеку правительства. Со своей стороны, император требует примерных наказаний, поскольку его добротой до сих пор слишком злоупотребляли…

Он говорил медленно, откинувшись на спинку глубокого кресла, поигрывая большой печатью с агатовой ручкой. Префект сопровождал каждую его фразу быстрым кивком.

– Ваш департамент, – продолжал министр, – один из самых неблагополучных. Республиканская зараза…

– Я прилагаю все усилия… – начал было префект.

– Не перебивайте меня… Поэтому нужно, чтобы у вас наказания были особенно суровы. Я хотел повидать вас именно для того, чтобы договориться об этом вопросе. Мы тут занимались им и подготовили список…

Порывшись в бумагах, он взял одну папку и стал ее перелистывать.

– Надо распределить по всей Франции некоторое количество арестов, которое мы считаем необходимым. Число их для каждого департамента соответствует силе удара, который следует там нанести. Хорошенько уясните себе наши цели. Вот вам, например, Верхняя Марна, где республиканцы в ничтожном меньшинстве, – там только три ареста. Департамент Ла-Мёза – наоборот, пятнадцать арестов… Что касается вашего департамента – Сомма, не так ли? Мы полагаем, что для Соммы…

Он перебирал листки, прищурив свои толстые веки. Наконец он поднял голову и посмотрел чиновнику прямо в лицо:

– Господин префект, вы произведете двенадцать арестов.

Маленький бледный человечек поклонился и повторил:

– Двенадцать арестов; очень хорошо понял, ваше превосходительство.

Но его все-таки смущала одна беспокойная мысль, как он ни старался скрыть ее. Когда после краткой беседы министр поднялся, отпуская его, он решился наконец спросить:

– Ваше превосходительство может назвать мне этих лиц?

– Да арестуйте кого хотите!.. Я не могу входить в подробности, я слишком занят. Уезжайте сегодня же и с завтрашнего дня принимайтесь за аресты… Да, вот что я могу вам посоветовать: хватайте людей повиднее. У вас там есть, наверное, адвокаты, торговцы, аптекари, занимающиеся политикой. Упрячьте-ка этих господ. Впечатление будет сильнее.

Префект беспокойно провел рукой по лбу. Он рылся у себя в памяти, припоминая адвокатов, торговцев, аптекарей, и продолжал одобрительно кивать. Но, очевидно, Ругону не понравился его нерешительный вид.

– Не скрою от вас, что в данный момент его величество очень недоволен административным персоналом. В префектурах скоро могут произойти перемены. Теперь, когда мы оказались в таких трудных обстоятельствах, нам нужны безусловно преданные люди.

Это подействовало как удар кнутом.

– Ваше превосходительство может вполне на меня рассчитывать! – воскликнул префект. – Я уже наметил нужных лиц: в Пероне есть аптекарь, в Дуллане – торговец сукном и бумажный фабрикант; за адвокатами дело не станет, адвокаты – это наше проклятие… Будьте покойны, ваше превосходительство, я наберу двенадцать человек… Я старый слуга Империи.

Он поговорил еще о необходимости спасать страну и ушел, низко раскланявшись. Министр, покачиваясь всем своим грузным телом, с выражением сомнения посмотрел ему в спину – он не верил в таких плюгавых людей. Потом, не садясь, вычеркнул из списка красным карандашом Сомму. Почти две трети департаментов были уже вычеркнуты. В кабинете с зелеными пыльными занавесями было тихо, душно и стоял какой-то жирный запах, словно исходивший от дородного тела Ругона.

Он снова позвонил Мерлю и пришел в негодование, увидев приемную по-прежнему переполненной. Он обнаружил там даже двух дам, стоявших у стола.

– Я вам велел их выпроводить! – закричал он. – Я ухожу и никого не могу принять.

– Но там редактор «Слова нации», – пробормотал курьер.

Ругон позабыл о нем. Он заложил руки за спину и приказал ввести редактора. Вошел человек лет сорока, с туповатым лицом, отлично одетый.

– А, вот и вы наконец! – грубо сказал министр. – Нельзя продолжать в таком духе, предупреждаю вас.

Шагая по кабинету, Ругон осыпал печать бранью. Она разлагает, развращает, она вызывает всяческий беспорядок. По его мнению, журналисты хуже разбойников с большой дороги: от удара кинжалом можно оправиться, отравленные перья журналистов гораздо опасней. Раззадоривая себя хлесткими сравнениями, он совсем разбушевался, в его голосе звучали раскаты грома. Редактор стоял со смиренным и горестным видом, склоняя голову под этой грозой. Наконец он спросил:

– Если бы ваше превосходительство соизволили объяснить… Я не вполне понимаю почему…

– Как – почему? – заорал вне себя Ругон. Он бросился к столу, развернул газету и указал на столбцы, исчерченные красным карандашом: – Тут нет и десяти строк, годных для дела! В передовой статье вы чуть ли не берете под сомнение непогрешимость правительства в деле наказаний. В этой заметке на второй странице вы, по-видимому, намекаете на меня, говоря о наглости торжествующих выскочек. Хронику вы наполняете непристойными сообщениями и глупейшими выпадами против высших сословий.

Перепуганный редактор, умоляюще сложив руки, пытался вставить хоть слово:

– Ваше превосходительство, клянусь вам… Я в отчаянии, что вы, ваше превосходительство, на один миг могли допустить… чтобы я, при моем горячем восхищении вами, ваше превосходительство…

Но Ругон его не слушал.

– И хуже всего, сударь, что всем известны ваши связи с правительством. Как же другим газетам уважать нас, если нас не уважают те, кого мы оплачиваем? Сегодня мои друзья все утро твердили мне об этих мерзостях.

Тут редактор завопил не хуже Ругона. Эти статьи не попались ему на глаза. Но он выставит за порог всех сотрудников. Если его превосходительству угодно, он каждое утро будет доставлять его превосходительству корректуру очередного номера. Но Ругон уже отвел душу и отказался: у него нет времени. Подталкивая редактора к двери, он вдруг спохватился:

– Я и забыл. У вас там отвратительная повесть. Благовоспитанная женщина, обманывающая своего мужа, – это гнусный выпад против общепринятой морали. Недопустимо, чтобы писали, будто женщина приличного круга может изменить своему мужу.

– Повесть всем очень нравится, – пробормотал редактор, снова забеспокоившись. – Я ее читал, она мне показалась очень интересной…

– А, вы ее читали… Хорошо! Но эта злополучная женщина испытывает под конец хотя бы угрызения совести?

Ошеломленный редактор провел рукой