– На вашем месте, – заявила она, – я бы все рассказала. Это было бы лучше.

Тут госпожа Коррер, словно сделав над собою усилие, зашептала:

– Вы помните, как везде пели Те Deum по случаю чудесного спасения императора около Оперы. Так вот, в тот день, когда исполняли Те Deum в Кулонже, один сосед спросил Мартино, пойдет ли он в церковь. И этот злополучный человек ответил: «В церковь? С чего? Чихал я на вашего императора!»

– «Чихал я на вашего императора»! – повторила девица Эрмини Бийкок с горестным видом.

– Теперь вы понимаете мои опасения, – продолжала бывшая хозяйка гостиницы. – Повторяю вам, никто в городе не удивится, если его арестуют.

При этих словах она пристально взглянула на Ругона. Тот помолчал. Он как бы в последний раз вопрошал это толстое, дряблое лицо, на котором моргали светлые глаза с редкими белыми ресницами. Его взгляд на миг задержался на ее жирной белой шее. Затем он развел руками и воскликнул:

– Я ничего не могу сделать, уверяю вас! Это не в моей власти.

И он объяснил, что затрудняется взять на себя подобного рода ответственность. Если правосудие решило вмешаться, дело должно идти своим чередом. Он предпочел бы даже не быть знакомым с госпожой Коррер, потому что его дружеские чувства к ней могут связать ему руки; он дал клятву никогда не браться за такие услуги для своих друзей. Одним словом, он наведет справки. Ругон даже старался ее утешить, точно ее брата уже сейчас высылали куда-нибудь в колонию. Она низко нагнула голову, изредка всхлипывая, отчего каждый раз вздрагивал громадный узел белокурых волос, отягощавший ее затылок. Однако она все-таки успокоилась. Прощаясь, она подтолкнула вперед Эрмини и сказала:

– Девица Эрмини Бийкок… Я, кажется, ее уже представила вам; простите, у меня голова идет кругом. Это девушка, для которой мы собрали приданое. Офицер, ее соблазнитель, до сих пор на ней не женится из-за каких-то бесконечных формальностей. Поблагодарите его превосходительство, моя милая.

Рослая девица поблагодарила министра и покраснела, словно невинная простушка, перед которой обмолвились крепким словом. Госпожа Коррер пропустила ее вперед; затем, крепко пожав руку Ругона и заглядывая ему в лицо, прибавила:

– Я полагаюсь на вас, Эжен.

Когда министр вернулся в гостиную, там не было уже ни души. Дюпуаза удалось выпроводить депутата, первого помощника и шестерых членов Статистического общества. Даже господин Кан уехал, условившись встретиться завтра в десять часов. В столовой оставались жена директора лицея и Жилькен, которые ели пирожные и болтали о Париже. Жилькен смотрел на нее нежным взглядом и рассказывал о скачках, о Салоне живописи, о премьере в «Комеди Франсез» с развязностью человека, который вхож повсюду. В это время директор лицея, понизив голос, сообщал префекту сведения об одном учителе четвертого класса: его подозревали в республиканизме. Было одиннадцать часов вечера. Все поднялись и попрощались с министром. Жилькен уже уходил с директором лицея и его женой и собрался было взять ее под руку, когда Ругон задержал его:

– Господин полицейский комиссар, прошу вас на одно слово.

Затем, когда они остались одни, он обратился сразу и к комиссару, и к префекту:

– Вы знаете дело Мартино? Этот человек действительно сильно скомпрометирован?

Жилькен улыбнулся. Дюпуаза сообщил кое-какие данные:

– Сказать по правде, я и не думал о нем. На него доносили. Я получил несколько писем… Конечно, он занимается политикой. Но у нас в департаменте уже сделано четыре ареста. Для выполнения назначенной вами цифры – пять арестов – я предпочел бы упрятать одного учителя четвертого класса, который читает ученикам революционные книжки.

– Мне стали известны очень важные факты, – строго сказал Ругон. – Как бы там его сестра ни плакалась, этого Мартино укрывать нельзя, раз он действительно опасен; это – вопрос общественного благополучия. – И, обратившись к Жилькену, он спросил: – А вы что думаете о нем?

– Завтра же произведу арест, – ответил тот. – Я знаю это дело. Я виделся с госпожой Коррер в «Парижской гостинице», я там обычно обедаю.

Дюпуаза не возражал. Он вынул из кармана записную книжку, вычеркнул одно имя и вписал другое. Но посоветовал комиссару все-таки следить за учителем четвертого класса. Ругон проводил Жилькена до двери. Вдруг он спохватился:

– Этот Мартино, кажется, не совсем здоров. Поезжайте сами в Кулонж. Обойдитесь с ним помягче.

Но Жилькен вздернул нос с оскорбленным видом. Забыв всякое почтение, он стал тыкать его превосходительству.

– За кого ты меня принимаешь? Что я – мелкий шпик, что ли? – закричал он. – Спроси у Дюпуаза про аптекаря, которого я арестовал позавчера ночью. С ним в постели оказалась жена одного курьера, и никто ничего не узнал… Я всегда поступаю как человек воспитанный.

Ругон проспал крепким сном девять часов. Наутро, открывши глаза в половине девятого, он велел позвать Дюпуаза; тот явился с сигарой в зубах, очень веселый. Они болтали, шутили, как в былые времена, когда жили у госпожи Мелани Коррер и по утрам будили друг друга шлепками. За умыванием министр расспрашивал префекта о подробностях местной жизни, о чиновниках, о надеждах и стремлениях одних, о слабостях других. Он хотел припасти для каждого любезную фразу.

– Не бойтесь, я вам буду подсказывать, – со смехом говорил Дюпуаза.

В коротких словах он описал ему все, что делалось в городе, и сообщил необходимые сведения о тех, с кем предстояло встретиться. Ругон иногда просил префекта дважды пересказать одно и то же событие, чтобы запомнить лучше. В десять часов приехал Кан. Они позавтракали втроем и окончательно договорились о подробностях торжества. Префект скажет речь, Кан тоже. Ругон будет говорить последним. Но хорошо было бы подготовить еще четвертую речь. Они сначала подумали о мэре; но Дюпуаза считал его слишком глупым и советовал поручить речь главному инженеру путей сообщения; он вполне подходил для этой цели, хотя Кан опасался его ехидного языка. Когда вышли из-за стола, Кан отвел министра в сторону, чтобы напомнить пункты, которые, по его мнению, следовало бы отметить в речи.

Съезд участников был назначен в половине одиннадцатого в префектуре. Мэр и его старший помощник явились вместе; мэр, в отчаянии из-за того, что его накануне не было в городе, лепетал что-то, а помощник назло ему спрашивал, хорошо ли его превосходительство провел ночь и как отдохнул после утомительного путешествия. Наконец явился председатель Гражданского суда, следом за ним имперский прокурор с двумя заместителями и главный инженер путей сообщения. После них гуськом подошли главный сборщик податей, чиновник, ведающий прямыми налогами, и хранитель закладных. Многие из чиновников были с женами. Хорошенькая блондинка, жена директора лицея, появилась в весьма соблазнительном небесно-голубом платье и произвела настоящую сенсацию. Она просила его превосходительство извинить ее мужа – он вынужден