А затем он надавливает.

Гнойники поддаются с влажным, мерзким хлопком, и звук разрывает тишину, словно крик, захлебнувшийся в грязи. Теплые, густые, зловонные брызги летят во все стороны, попадая ему на горло, мне на подбородок и на грудь платья. Следом накрывает резкий, металлический, протухший запах. Как мясо, забытое в молоке.

Желчь подступает к горлу. Я с трудом сглатываю. Ведь я всю ночь тренировалась не поддаваться тошноте.

Гнойники, медленно выплескивая желтую жижу с белыми нитями, оседают. А затем — движение. Крошечные бледные жгутики лезут наружу, извиваясь, корчась в поисках воздуха. Личинка падает мне на колено и лопается. Другая извивается на моем запястье, оставляя блестящий след.

Он наблюдает за мной — спокойно и выжидающе, как мясник за подмастерьем: упадет ли тот в обморок от запаха. Другая его рука мелко дрожит от ярости, боли или всего сразу.

— Оставь… меня… гнить, — выдавливает он сквозь зубы. — Все мое тело — скверна.

Желчь обжигает горло. Глаза щиплет. Каждый вдох пропитан его вонью. Хочется вздрогнуть, закричать, содрать с себя кожу.

Но я этого не делаю.

Я держу горькую слюну под языком, пока она не начинает жечь зубы. Он хочет, чтобы отвращение прогнало меня? Чтобы я обрекла Дарона на смерть?

Не сегодня.

Я выдерживаю его взгляд. Вырываю руку. Снова тянусь к чаше. Шерсть сначала ныряет в гамамелис, а затем прижимается к его груди под его свистящий вдох.

— Я видела вещи и посквернее, — голос мой ровный, я спокойно промываю рану. — Ваш характер, например.

Гамамелис кусает сильнее теперь, когда раны открыты, его рот кривится от ожога, пока боль не перерастает в ярость.

— Я мог бы велеть повесить тебя за такие слова!

Моя усмешка полна иронии, а страха в ней нет и в помине.

— Как королю гниющего королевства, вам стоит быть изобретательнее в угрозах, — отрезаю я. — Из всех смертей, что я видела в этом году, нет более милосердной, чем виселица.

Снова звук, который мог бы быть смешком, но переходит в хрип. Он хватает кубок, и не чтобы отхлебнуть, а чтобы осушить его залпом, жадными глотками, будто молится, чтобы вода оказалась спиртом, способным выжечь жизнь. Последний глоток поменьше, с вызовом. Он отставляет кубок со звоном, словно показывая, чтоон все еще властен хоть над чем-то.

Это маленькая победа, которая должна была приободрить меня. Но вместо этого на душу ложится тень. Ни один человек не станет терпеть такую боль, такую жгучую агонию из-за одного лишь упрямства. Что-то придает ему силы держаться, обещая избавление от проклятия.

И это явно не просто бред больного. Но что тогда? Какой смысл заставлять его влюбиться в меня, что и так кажется невозможным, если он отказывается питать проклятие? Как мне разрушить веру, которую я даже не могу понять?

— На этом все, — я бросаю шерсть в таз и перехожу к полыни.

Но в покоях уже воцарились сумерки.

Мой взгляд находит измученные шторы, которые душат те крохи дневного света, что еще остались, марлевые затычки в щелях не дают солнцу просочиться внутрь. Я бы тоже была не в духе, сиди весь день в этой непомерно большой могиле.

Я встаю, обхожу ширму, беру оплывшую свечу — осторожно, потому что пламя похоже на пугливого зверька, — и ставлю ее на поднос.

— Огонь, — почти всхлипывает король, зажмуриваясь и поднимая руку, превозмогая боль в плече, чтобы закрыться от яркости. — Глазам больно.

— Конечно больно. Вытащи любую тварь на свет после того, как она прела в темноте, и она заскулит, — я поворачиваю свечу так, чтобы ее отблеск падал на раны, но не слепил лицо. Тень довершает дело, пламя лишь дает намек. — Полночная прогулка в садах пойдет на пользу. Сначала при лунном свете. А там, со временем, и на солнце…

— Под моей кожей — жар, в суставах — пожар, в костях — пламя, — его голос переходит в шипение. — И ты ждешь, что я пойду на прогулку?

— Все это в вас только потому, что вы неделями, а то и месяцами не вставали с этой кушетки. Сидите в темноте, не шевелитесь, вот и гниете изнутри. — Зажав полынь в пальцах, прижимаю ее сначала к краям, затем к центру раны. Острый травяной аромат пробивается сквозь уксусную вонь. — Похоже, тихое гниение — предел мечтаний нашего короля.

Он бормочет что-то такое, чего не простил бы ни один священник, а затем меняет тактику, ввязываясь в другой спор.

— Эта трава прилипнет к гною и врастет в рану.

— Не врастет, — возражаю я. — Она отлично подсушит. Личинки заводятся только там, где мокро.

— Ты говоришь с уверенностью лекаря, а не сиделки.

— Опыт. — Город — суровый учитель. И хотя обычно я забочусь о мертвых, он был бы не так уж далек от них, если бы не Корона. — Закутай что-нибудь мокрое, и оно превратится в кашу. Дай воздуха, и оно покроется коркой. Хлеб, зерно, раны — правила одни и те же.

Он роняет голову под тяжестью короны, золото такое же тусклое, как и его глаза.

— Твои заслуги?

— Два глаза, которые не зажмуриваются, десять пальцев, которые не дрожат, и нос, который чуял запахи и похуже вашего, — гордо заявляю я. — Если я ошибаюсь, можете объявить меня дурой сразу после того, как встанете и пройдете по покоям, не упав.

С табурета у кушетки я беру свежую марлю и кладу ему на плечо. Моя ладонь задерживается там на мгновение дольше, чем нужно: пальцы нащупывают сухожилия под кожей.

Его голова поворачивается к моей руке всего на дюйм, едва заметно. Взгляд преодолевает остаток пути и замирает на моей кисти.

— Ты утомительна.

— Вы не первый, кто мне это говорит.

— Невыносима.

— И это я тоже уже слышала, — я осторожно отнимаю руку, укрывая его грудь неплотной решеткой из бинтов, не стягивая, не закрывая наглухо, оставляя линии жизни между линиями запрета. — Вернусь после полудня.

— Уходи, — отвечает он. — И не возвращайся.

Я встаю. Мой реверанс — преступление против изящества, но я все равно его отвешиваю, потому что от него он хмурится, а я улыбаюсь.

— Приду вечером сменить полынь.

Потому что, если он действительно хочет, чтобы я исчезла, ему придется перерезать мне глотку и окропить моей кровью свою дурацкую корону.

Перевод выполнен для канала «Клитература» и одноименного сообщества ВКонтакте.

Глава десятая

Элара



Этим вечером король спит как человек, который изо всех сил пытается стать трупом, но терпит