уцелевшем стуле с резной спинкой, восседала королева Бестия. Моя некогда белоснежная, а ныне приобретшая легкий дымчатый оттенок кошка. Она привела себя в идеальный порядок, вылизала каждую шерстинку и теперь наблюдала за суетой смертных с видом Ее Величества, инспектирующей верных подданных. Время от времени она снисходительно подмигивала мне, будто говоря: «Ну, наконец-то ты занялась чем-то полезным. Так держать. Но и покормить меня не забывай».

К полудню двор был почти расчищен. Открылся вид на когда-то парадный вход, и даже проглянуло одно из окон, не заколоченное досками. Мы с гордостью оглядывали результаты своего труда этого общего, выстраданного чуда. Гораций, подойдя ко мне, вытер лоб и произнес с легкой дрожью в голосе:

— Барон… то есть, ваш отец, миледи, был бы счастлив это видеть. Он всегда верил, что этот дом должен жить.

От его простых, но таких важных слов у меня ком встал в горле. В этот миг я чувствовала себя не разорившейся аристократкой, вернувшейся на пепелище, а полководцем, одержавшим первую, важнейшую победу — не над врагом, а над равнодушием и забвением.

Но, как это часто бывает в жизни, триумф длился недолго.

Глава 19

Ночной гость

Солнце, жаркое и беспощадное, пекло спины работников, превращая капли пота в соленые ручьи. Воздух звенел от стука топоров, скрипа лебедок и счастливого гомона. Я, утирая лоб, с чувством глубочайшего удовлетворения наблюдала, как Ванька и Гришка ловко укрепляют новую балку на месте сгнившей. Казалось, сама жизнь, густая и сладкая, как спелый мед, возвращается в эти прокопченные стены.

И в этот миг из-за ворот, подняв удушливую, рыжую тучу пыли, выползла телега, запряженная усталой, понурой клячей, похожей на усталого, больного жука. Это был Лука, местный торговец, у которого Гораций с утра заказывал провизию для нашей внезапно разросшейся артели. Мы с радостной надеждой смотрели, как он, кряхтя, разгружает мешки с мукой и крупами, скатывает по доскам скрипучие бочонки с солониной.

— Вот счет, миледи, — Лука, старательно избегая моего взгляда, протянул Горацию свернутый в трубку засаленный листок.

Старик развернул его, и его лицо, сиявшее от гордости всего минуту назад, мгновенно посерело и словно обвисло, как промокший пергамент. Он молча, с тяжелым вздохом, передал бумагу мне.

Цифры на ней заплясали перед глазами, сливаясь в один устрашающий узор. Они были чудовищными, нереальными. Минимум половина моих скромных, с таким трудом спасенных от жадного Джардара сбережений, все, что я сумела припрятать и вывезти из драконьего логова, легко съедалось этим одним списком. А ведь это была только еда на пару недель.

А еще нужны инструменты, гвозди, стекла для окон, смола, лекарства. Много всего. Но положенная мне «горькая выплата» еще не поступила на банковский счет — бывший муженек и не думал торопиться. Что же делать, как обеспечить работников необходимым? Как сдержать данное им слово? Голова пошла кругом.

— Гораций, — тихо прошептала, чувствуя, как по спине бегут противные, злорадствующие мурашки. — Этого… этого не хватит на месяц. Даже на еду.

Он тяжело, как будто на его плечи снова взгромоздилась вся тяжесть разорения, кивнул, и его верные, умные глаза отражали ту же горькую, беспощадную правду.

— Знаю, миледи, знаю. Цены взлетели… а у нас…

Радость, такая яркая и хрупкая, лопнула, как мыльный пузырь, столкнувшись с суровой стеной реальности. Я смотрела на оживший, наполненный шумом двор, на смеющихся, играющих с котятами детей, на усталые, но воодушевленные лица людей, которые поверили мне. И осознавала страшную вещь: я могу накормить их надеждой, но этого недостаточно, чтобы наполнить желудки. А без этого все наше прекрасное, общее начинание рухнет в одночасье, так и не успев по-настоящему начаться.

Сжавшись, сунула руку в карман. Там лежала одна-единственная безделушка, уцелевшая чудом — маленькая брошь в виде феникса, раскинувшего крылья, подаренная отцом на шестнадцатилетие. Последняя ценность, не ушедная в бездонное нутро дракона. Я сжала ее в кулаке так, что золото впилось в ладонь. Она была теплой от тела. Недолговечным топливом для нашей скромной, хрупкой мечты.

«Нет, — сказала себе упрямо, глядя на взъерошенный затылок Аленки и сосредоточенное личико Кира, строящего замок из досок. — Я не сдамся. Придумаю что-нибудь. Обязательно придумаю».

Но пока что от этой мысли на душе было так же горько и пусто, как от едкого дыма наших костров, в которых сгорало отслужившее свое прошлое, а будущее все еще было окутано густым, непроглядным туманом неизвестности.

Если днем поместье напоминало разворошенный муравейник, то ночью оно превращалось в царство теней, скрипящих половиц и протяжно вздыхающих, безобидных призраков. Но даже эти призраки, похоже, устали от дневной суеты и притихли, убаюканные мерным разноголосым храпом двадцати с лишним человек, расположившихся на ночлег в наименее развалившихся комнатах.

Я лежала на узкой походной кровати в бывшем кабинете отца, слушая этот странный, но удивительно умиротворяющий хор — от басистого посвистывания Горация за стеной до тоненького, по-детски беззащитного сопения Кира, что свернулся калачиком рядом, будто маленький ежик.

День был насыщенным не только трудом, но и сложной детской дипломатией. После работ Кир и Аленка, как два мудрых полководца, заключили официальное перемирие с местной ребятней. Переговоры, по словам брата, проходили под старым дубом и включали в себя демонстрацию ловкости (Аленка забралась на самую высокую ветку), проверку на смелость (Кир, бледнея, потрогал живую и очень недовольную таким панибратством огромную жабу) и обмен стратегическими запасами (сушеные яблоки и карамельки Кира на три замысловатых камешка, подобранных Ванькой — «зуб даю, волшебные!»).

К вечеру они уже были неразлучны и, как стая прожорливых воробьев, опустошили котел с картофельной похлебкой, громко и счастливо, взахлеб обсуждая, как завтра, вооружившись фонарем и палками, будут «штурмовать» чердак главной башни, где, по слухам, завелось привидение с серебряной треуголкой.

Я улыбалась, глядя на них, и это теплое чувство хоть ненадолго, но все же отгоняло гнетущие мысли… Кажется, дружба, скрепленная общим врагом в лице жгучей крапивы и общего открытия в лице потайного хода в стене амбара, и впрямь самая крепкая на свете.

Усталость валила с ног свинцовой тяжестью, но долгожданный сон, как назло, не шел. В голове вертелись злополучные цифры из того непомерно раздутого счета, словно злые чертики, пляшущие на костях моих надежд. Я ворочалась с боку на бок, слушая, как где-то за стенкой мышь с явно аристократическими замашками с аппетитом и методичностью грызла балку, — видимо, единственная обитательница поместья, что ни в чем себе не отказывала и не знала ставшего уже у нас ругательным слова «кредитор».

И тут тишину