чувствовала магнитное притяжение, что тянуло меня к нему, вопреки всему — вопреки гневу, обиде, здравому смыслу.

Но в его взгляде, пристальном и изучающем, уже не было той прежней, леденящей ненависти. Было что-то другое… Напряженное любопытство. Недоумение. И… голод? Словно он увидел перед собой нечто, что начисто отказывалось вписываться в приготовленную им для меня тесную канву «избалованной столичной фифы». Достойный противник или… добыча?

Лис молча смотрел на меня несколько томительных, тягучих, как смола, секунд, его лицо в полумраке было нечитаемо.

— Надежда — плохое топливо для печки, — наконец произнес, и в его голосе прозвучала не язвительность, а какая-то усталая резонность. — Зимой от нее не согреешься. — Он медленно, не отрывая от меня горящего взгляда, поднял руку.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его пальцы, шершавые и обжигающе горячие, почти коснулись моей щеки, остановившись в сантиметре от кожи. От этого почти прикосновения по всему телу пробежал разряд.

Его слова повисли в воздухе, густые и многозначительные. Пальцы все так же парили в миллиметре от моей кожи, и все мое существо кричало, требовало этого прикосновения, этого завершения.

И прежде чем нашлась что ответить, прежде чем мое тело предательски не качнулось ему навстречу, он резко развернулся. Его тень скользнула по стене, и он бесшумно растворился в темноте коридора, будто его и не было. Только легкое движение воздуха, пахнущего дымом, хвоей и чем-то невыразимо соблазнительным, и настороженное подергивание ушей Бестии выдавали его недавнее присутствие.

Я осталась стоять одна посреди лунного зала, с бешено колотящимся сердцем и путаницей в голове. Он пришел… просто посмотреть? Убедиться, что я — именно та, кем он меня считает? Или он пришел проверить границы? И если да, то почему в его глазах в последний миг читалось почти… дикое желание?

Глава 21

Сокровище

Утром, едва первые лучи солнца позолотили остроконечные крыши, мы с Киром и Аленкой вышли во двор, чтобы начать новый день битвы с запустением, Ванька, вездесущий, как домовой, уже копошился у забора.

— Миледь! Эй, миледь! Глянь-ка, чо тут! — крикнул он, возбужденно размахивая руками.

У самых ворот, прислоненные к грубо, на скорую руку сколоченной из свежих досок калитке, стояли два немых свидетельства ночного визита. Аккуратные тюки из добротной, грубой холстины, и увесистые, туго набитые мешки, из которых выглядывали крупные, чуть запыленные, но явно отборные картофелины. Рядом красовались мешки поменьше — с луком, репой, морковью и мукой.

Целое сокровище!

Ни записки, ни подписи. Ничего. Просто… молчаливыйподарок. Анонимный. Или, может, первый, нерешительный камень, брошенный в воду наших с Лисом отношений. Дружеских, размеется. Добрососедских.

Агафья, проходя мимо с ведром воды, хмыкнула, достав из мешка пару картофелин:

— Картошка-то, гляжу, отменная. С Лисьей горки, чай. Там почва такая, каменистая, картошка на ней крепкая поднимается, не водянистая. Да и не козявочная. Такую одно удовольствие чистить. Да и на хранение — самое оно.

Я потрогала холстину. Материал был грубым, но прочным, отлично дышащим и практичным. Идеально подходил для рабочей одежды, для ежедневного тяжелого труда. То, чего нам так отчаянно не хватало.

Я посмотрела в сторону леса, за которым, как я знала, лежали его, Лисьи, угодья. Первая, неохотная, но оказанная без и просьб, без расчета на благодарность, помощь. Признание? Нет, слишком громкое и преждевременное слово. Скорее, первая, едва заметная трещина в высокой и неприступной стене его недоверия. И, черт побери, это смутное, теплое и упрямое чувство в груди было куда приятнее вчерашнего гнева.

Но, хоть подарки соседей — это и замечательно, надо действовать самой. Чем вскоре и займусь.

Бестия, величественно выйдя на крыльцо, сладко потянулась, облизнулась и посмотрела на меня с выражением, которое можно было прочитать лишь одним способом: «Ну, наконец-то этот упрямый своенравный двуногий начал проявлять признаки разума».

Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я, Маттэя Дэй, буду проводить свои дни, сражаясь с паутиной вековой толщины и расшифровывая записи увлеченного алхимика с отвратительнейшим почерком, я бы рассмеялась ему в лицо. А теперь… Теперь это была моя странная, но насыщенная повседневность.

Деньги, те самые, что я так бережно прятала, таяли на глазах, быстрее, чем утренний иней под первыми лучами солнца. Горькое, холодное осознание этого висело над замком дамокловым мечом, отравляя радость от каждого расчищенного угла, от каждой улыбки работников. Нужен был доход. Быстрый, как удар молнии. И в моей голове, отполированной до блеска отчаянием, наконец-то созрела первая, здравая идея.

— Мыловарня, — объявила я за скудным завтраком, состоящим из овсяной каши и последних, чуть сморщенных яблок из нашего заброшенного сада. — Отец когда-то снабжал своим мылом пол-графства. Оно славилось, как отменное. Это наш шанс. Мы возродим мыловарю!

Гораций, доедая свою порцию с церемонной, неизменной медлительностью, тяжело вздохнул, отложив ложку:

— Рецепты, миледи, утеряны. Старый мастер Олав ушел, а записи… ваш отец, помнится, все экспериментировал, записывал шифром. А ингредиенты… Нужна щелочь чистейшая, масла качественные, эфирные вытяжки… Дорогое это удовольствие. И рискованное.

— Значит, найдем! — с непоколебимым, в основном наигранным, но от того не менее жарким оптимизмом заявила я, встав из-за стола. — Рецепты — расшифруем. Ингредиенты… найдем замену, свое, местное! Аленка, Кир, вы со мной? Нам нужны глаза-алмазы, чтобы найти нужные травы, и носы ищеек, чтобы вынюхать, где что растет! Наша охота начинается!

Моя «команда» отреагировала с энтузиазмом, достойным великого похода и захвата неприступной крепости. Кир, нахлобучив набекрень свою новую холщовую шапку, сшитую мастером Абелем, тут же начал изображать кровожадного сыщика с хищным взглядом.

— Все тайное станет явным! — провозгласил он, сурово щурясь. — Ни один рецепт не уйдет от нас!

Аленка, не говоря ни слова, с деловым видом сунула за пояс свою вечную рогатку — видимо, на случай, если рецепты придется добывать силой у особо несговорчивых пауков или если мы наткнемся на стражей в лице мышиного короля.

Мыловарня располагалась в отдельном, почерневшем от времени и влаги каменном здании у реки. Дверь, когда-то крепкая, а ныне подгнившая снизу, отворилась с протяжным стоном, выдохнув на нас тяжелое дыхание забвения — запах столетий, пыли, старой древесины и чего-то кисло-сладкого, напоминающего о давно забытых экспериментах.

Внутри царил хаос, достойный писательского пера: опрокинутые медные котлы, похожие на панцири сраженных великанов, полки, заваленные почерневшими склянками, и повсюду — паутина, такая густая, тяжелая и узорчатая, что, казалось, ею можно было бы поймать не только мух, но и зазевавшееся привидение.

— Фу! — фыркнул Кир, отпрыгивая от клубка пыли, поднятого его же сапогом, и отряхиваясь. — Здесь даже призраки, наверное,