удивлению, не сразу ушел. Постоял рядом, задумчиво глядя куда-то в сторону выезда из города.

— С мятой приду через пару дней, — бросил через плечо и, не прощаясь, зашагал прочь своей легкой, хищной и совершенно не крестьянской походкой.

Но я успела заметить, что углы его губ дрогнули в подобии сдержанной, но все же настоящей улыбки. И этого было достаточно, чтобы все вокруг — и шумный город, и золотое солнце, и даже пыль под ногами — казалось, заиграло новыми, яркими красками.

Работа с Лисом напоминала попытку приручить дикого лесного кота, что смотрит на тебя из чащи горящими глазами, в которых читается и любопытство, и готовность в любой момент скрыться в своей норе. С одной стороны — осторожность, шипение и готовность в любой момент пуститься наутек. С другой — растущее любопытство и странное, щемящее удовольствие от этой опасной, непредсказуемой игры.

Наши «деловые встречи» проходили на опушке леса, у подножия Лисьей горки. Он приходил с холщовой сумкой, набитой душистыми травами, я — с отцовским дневником и горсткой наших первых, еще несовершенных, мыльных образцов. Мы садились на старый поваленный дуб, поросший мхом, и начинали наш странный ритуал.

— Мята слишком сильно перебивает чабрец, — говорила я, закрыв глаза и вдыхая аромат очередного экспериментального брусочка. — Она его не дополняет, а душит. Нужно уменьшить пропорцию. На треть, может быть.

— Ты ее неправильно сушишь, — парировал он, не глядя на меня, а внимательно разглядывая травинку у себя в пальцах. — В тени, на сквозняке нужно. На солнце все эфиры улетучатся, останется одна горечь. Тонкость.

Это слово — «тонкость» произнесенное его низким, немного хриплым голосом, звучало для меня как величайший комплимент. И я с удивлением ловила себя на том, что не злюсь на его порой бесцеремонные замечания, а жадно впитываю их. Он не знал химических формул, но знал язык земли, шепот трав и тайну ветров. Его знания были не добыты из книг, а выстраданы, выхожены босиком по горным тропам, выношены в тишине одиноких ночей. И в этой первобытной мудрости была своя, дикая и непреложная поэзия.

Глава 25

Кабан

А в это время наш «тыл» устраивал собственные шумные безумства. Как-то раз Кир и Аленка, вдохновленные нашей «алхимией», решили, что тоже способны на великое открытие, и принялись варить «эликсир непобедимой храбрости» из всего, что плохо лежало в саду и на огороде.

В ход пошли лепестки роз, щепотка жгучего перца (героически украденная у ворчащей поварихи), горсть одуванчиков и, по уверению Кирилла, «самые отважные» дождевые черви для «особой магической вязкости».

Результат, обладавший чудовищным ароматом, напоминавшим одновременно скисший суп и разгневанного скунса, они попытались в порядке эксперимента скормить бедной, ни о чем не подозревавшей Молли.

Лошадь, благоразумно понюхав предложенное «угощение», фыркнула с таким ледяным презрением, что оба экспериментатора чуть не свалились в ближайшие кусты смородины, а потом еще полчаса не могли уняться, хохоча и валяясь на траве.

Бестия, тем временем, нашла себе новое, достойное ее высокого происхождения развлечение — охоту на солнечных зайчиков. Она могла часами сидеть в статуе неподвижного идола, а потом с грацией пушистой молнии бросаться на предательский блик света, скользящий по стене или полу. Потом, с видом великой победительницы, повергшей целое племя световых духов, она усаживалась в своей королевской позе и начинала тщательно вылизывать лапы, будто только что одолела огненную саламандру и смывала с себя следы эпической битвы.

И вот в один из таких, казалось бы, идиллических дней, Лис неожиданно предложил показать мне, где именно, на каком именно склоне, под каким камнем рождается та самая, особенная, строптивая мята.

Мы углубились в лес. Свет здесь был изумрудным, жидким и таинственным, он пробивался сквозь кружево листвы и ложился на землю дрожащими пятнами. Воздух пах хвоей, влажной землей, грибами и чем-то неуловимо цветущим и горьким. Я шла за ним, глядя на его широкую спину, на то, как ловко и бесшумно он обходит корни и камни, и чувствовала, как что-то старое, колючее и настороженное во мне потихоньку тает, словно утренний иней под первыми лучами солнца.

— Вот, — он остановился у небольшой, скрытой от посторонних глаз поляны, залитой лучами солнца. — Смотри.

Поляна была покрыта низкорослым, стелющимся кустарником с мелкими, почти серебристыми от опушки листочками. Он сорвал один, нежно растер между большим и указательным пальцами и поднес к моему носу. Аромат ударил в голову, свежий, ослепительный и холодный, как удар стали, с горьковатой, пьянящей пряностью где-то на послевкусии. Это был не просто запах мяты. Это был запах утреннего ветра, голых скал, свободы и его, Лиса.

— Красиво, — выдохнула я, сама не зная, говорю ли я о поляне, о мяте или о том, как свет ложится на его суровое, сосредоточенное лицо.

Он встретил мой взгляд, и в его глазах, обычно таких закрытых и недоверчивых, что-то дрогнуло, пошатнулось. В них мелькнула какая-то глубокая, неуверенная нежность. Его губы чуть приоткрылись. Казалось, вот-вот, секунда, и он скажет что-то важное, то, что переломит ход всей нашей странной войны.

Но в этот самый миг из-за густых зарослей папоротника раздался оглушительный треск ломающихся веток, и на поляну, фыркая, роя землю клыками и сверкая маленькими, полными слепой ярости глазками, вывалился огромный, разъяренный секач.

Время замедлилось, стало вязким и тягучим, как мед. Я застыла на месте, парализованная животным страхом, который сковал все мышцы. Кабан, увидев нас, издал короткий, визгливый рев и, не раздумывая, сделал разгон в мою сторону.

И тогда Лис среагировал. Не думал, а среагировал — молниеносно и безошибочно. Он не оттолкнул меня в сторону, а резко, почти падая, шагнул вперед, оказавшись живым щитом между мной и несущимся разъяренным зверем. Он издал низкий, гортанный, первобытный крик, ударив себя кулаком в грудь — звук, полный такой дикой, древней мощи и вызова, что у меня по спине побежали ледяные мурашки.

Кабан, огорошенный этим неожиданным поведением двуногого, на мгновение замер в нерешительности. Этого мгновения хватило. Лис, не сводя с него глаз, нагнулся, схватил валявшуюся под ногами толстую сухую палку и метнул ее точно в морду животному. Тот взвизгнул от неожиданной боли и ярости и ринулся уже прямо на него.

Все произошло за какие-то секунды. Лис успел увернуться от первого слепого удара, но острый, как бритва, клык все же зацепил его плечо, порвав рубаху и оставив на смуглой коже короткую, но глубокую алую полосу. Он не вскрикнул, лишь резко, с присвистом выдохнул воздух. Кабан, не добившись своего, фыркнул,