фыркнул, коротко и презрительно, и в его глазах мелькнула быстрая, как вспышка, усмешка.

— Так вот, герцог, отец той непутной женушки, в ярости! — продолжал торговец, разгоряченный успехом. — Кричит на всех углах, что его древний род «осквернили», что это происки нечистой силы или старые грехи самого дракона! Брак трещит по швам, денег он прокутил немерено… Совсем он, слышно, опустился, злой как черт, и все ищет, на ком бы сорвать свою злобу.

Я слушала, и странные противоречивые чувства обуревали меня. Солировало не злорадство. Скорее… жалость. Жалость к той девушке, к невинному ребенку, обреченному на насмешки, да и к нему самому, как ни парадоксально. Его чудовищная гордыня, его ненасытная жадность в итоге обернулись против него. Он так отчаянно хотел сына, продолжателя рода, а получил дочь, которую, я была уверена, тщеславие заставит его стыдиться и прятать от чужих глаз. А детям ведь больше всего на свете нужна любовь мамы и папы!

— Но и это еще не все! — торговец, довольный произведенным эффектом, как заправский актер обвел толпу медленным взглядом. — До столицы, ко всеобщему удивлению, дошли слухи, что бывшая жена его, миледи Маттэя, тут, в глухом Заречье, поместье возрождает! Мыловарню наладила! Говорят, даже сам парфюмер Отто с ней дело имеет!

Он посмотрел прямо на меня, и на его лице появилось подобострастное, заискивающее выражение.

— Так вот, молва-то говорит, что дракон ваш бывший… того… сильно недоволен. Униженный да злой, он, говорят, может и сюда дорогу вспомнить. Мол, как это так — она, брошенная им, тут процветает, а он… с эльфийскими ушками в придачу. Опасайтесь, миледи, — торговец многозначительно понизил голос, — уязвленное самолюбие — опаснейшая из змей.

Толпа зашумела. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но это был не страх. Нет. Это было ясное предчувствие бури. Бури, которую я, черт возьми, встречу стоя, с высоко поднятой головой и тем самым мылом в руках, если понадобится.

Лис шагнул ко мне ближе, настолько близко, что его плечо, твердое и надежное, почти касалось моего. От него исходило тепло, противостоящее внутреннему холоду.

— Начинается, — тихо сказал он, и в его голосе не имелось ни капли привычной насмешки, а была та же твердая, незыблемая готовность, что и во взгляде, когда он стоял между мной и разъяренным кабаном. Готовность стоять насмерть.

Я посмотрела на него, потом на смеющихся, ничего не подозревающих, беззаботно счастливых детей, на Бестию, грациозно спрыгнувшую с ветки и подошедшую тереться о мои ногис требовательным мурлыканьем, на лица односельчан — и не увидела на них страха. Заметила возмущение, сплоченность, даже злорадство.

— Пусть попробует, — сказала громко и четко — так, чтобы слышали все. — На этот раз у него не будет моего отца, чтобы его финансировать, и юной глупышки, чтобы им восхищаться. На этот раз он будет иметь дело с нами! Со всеми нами!

И, к моему величайшему удивлению и гордости, люди вокруг не разбежались в страхе, не опустили глаза. Они переглянулись, и кто-то первый, молодой парень, крикнул: «Верно!» Потом другой, старый мельник: «Нашей сударыне он не указ! Не бывать этому!» А Агафья и вовсе заявила, грозно потрясая своей скалкой, как древним мечом: «Я ему таким мыльцем, нашим, горным, голову вымою, что он три года чесаться будет! Отсюда до столицы лучинушки чесать станет!»

Я рассмеялась, и этот смех был очищающим, сметающим последние тени тревоги. И Лис, стоя рядом, улыбнулся своей редкой, настоящей улыбкой, которая доходила до глаз, от которой все его суровое, изборожденное заботами лицо преображалось, становясь молодым, открытым и по-юношески беззащитным.

Угроза сгущалась где-то там, на горизонте, за лесами и полями. Но здесь, в Заречье, в этот миг пахло свежим, только что испеченным хлебом, сушеной мятой и непоколебимой, как гранит, решимостью. И это был самый лучший, самый победоносный аромат на свете.

Тот день, последовавший за тревожными вестями, был похож на спелое, сочное, налитое солнцем яблоко — яркий, румяный и до краев наполненный сладким соком счастья. Из города вернулся Гораций, и на его обычно невозмутимом, аристократичном лице сияла улыбка такой мощности, что, казалось, она одна могла бы осветить все самые темные подземелья нашего замка.

В кошельке из грубой кожи, который он с торжественным, почти религиозным видом положил на большой дубовый стол в главном зале, звенели не просто монеты. Это был гимн нашему упорству, ликующая песня моему отцу и звонкая, унизительная пощечина всем сомневающимся, включая того, чье имя мы теперь боялись произносить вслух.

— Парфюмер Отто в полнейшем восторге! — объявил старик, и его голос дрожал от неподдельного волнения. — Говорит, мыло «Горный ветер» разошлось за день — его попросту сметали с прилавков! Заказывает еще, втрое больше! Хвалит аромат — сильный, свежий, не похожий ни на что! Куда лучше, чем столичные новинки. Говорит, это новый тренд, «аромат свободы»!

Первые настоящие, честно заработанные деньги. Я с благоговением брала в руки монеты, еще теплые от дороги, и не могла поверить. Это было не безликое приданое, не подачка мужа, а живой, звенящий результат нашего общего труда — моего, Лиса, Аленки, Кира, Горация и всех, кто не побоялся пачкать руки.

Глава 28

Пожар

Мы стояли с ним рядом, с Лисом, и я видела, как в его глазах, обычно таких серьезных, пляшут золотые веселые искорки. Он не сказал ни слова, не произносил хвалебных речей, но его плечо снова касалось моего, и этого было более чем достаточно.

— Ура! — завопил Кир, подхваченный Аленкой, и они, как ураган, понеслись по залу, изображая, как монеты падают с неба.

Бестия, проснувшись от шума, с интересом наблюдала за их безумием с высокой спинки кресла, а потом, решив, что это новая игра, спрыгнула вниз и начала гоняться за солнечным зайчиком, отблескивавшим от одной из монет. Размяться ведь тоже бывает полезно. А то все руководить да руководить!

Мы устроили настоящий, шумный, душевный и ароматно-вкусный пир. Пусть скромный — с душистым домашним хлебом, свежим творогом, парным молоком и вареньем из первых лесных ягод, которые натаскала проворная Аленка.

Но это был наш пир, наш триумф, пахнущий победой, потом и общей, ничем не омраченной радостью. Даже Лис, этот вечный молчун и угрюмец, неожиданно разговорился, с редким оживлением рассказывая, как старый Отто, понюхав наше мыло, чуть не расплакался от умиления, вспомнив, наверное, молодость и моего отца. Казалось, ничто и никогда не сможет омрачить эту хрустальную чашу нашего счастья.

Ночь застала замок в состоянии благородной, приятной усталости. Все спали богатырским сном,