и колотящую по жилам дрожь. Я сделала шаг, потом еще один, приблизившись к нему почти вплотную.

— Так вы, выходит, не мою «игру в хозяйку» все это время ругали, — тихо сказала я, глядя на его резкой, напряженный профиль, — а беспокоились. По-своему, ужасно косолапо, скандально и невыносимо, но… беспокоились. Обо мне.

Он медленно обернулся, и его темные, как спелая ежевика, глаза смотрели на меня без тени былой насмешки или холодного презрения. В них была лишь глубокая, мужская растерянность, усталость после долгой борьбы с самим собой и что-то еще, новое и трепетное, от чего у меня снова перехватило дыхание.

— Не придумывай глупостей, графинюшка, — пробормотал он, отводя взгляд, но в его хриплом голосе не осталось и следа прежней, отполированной до блеска суровости.

В этот самый момент, словно по сигналу какого-то невидимого режиссера, дверь в лабораторию со скрипом приоткрылась, и в щель одна за другой просунулись две взъерошенные головы: сначала рыжая, как маков цвет, голова Кира, а следом, с практической деловитостью, и темноволосая Аленки.

— Вы уже помирились? — спросил Кир с присущей ему детской прямотой. — А то мы тут «эликсир примирения» из розовых лепестков и росы готовим. На всякий случай. Правда, Бестия его чуть не выпила.

Глава 31

После ссоры

Мы с Лисом переглянулись. И не сговариваясь, оба рассмеялись. Это был нервный, сбивчивый, еще не остывший от недавней бури смех, но он разрядил остатки напряжения в комнате лучше тысяч извинений и объяснений.

— Ваш знаменитый эликсир, я слышал, на вкус как мокрая земля с привкусом гусеницы, — с напускной, уже игровой суровостью сказал Лис, подходя к двери и распахивая ее шире.

— Лучше уж покажите мне, без обмана, где вы эту самую «росу» собирали. Не из лужи ли у конюшни?

Дети с визгом восторга и протеста умчались, увлекая его за собой, а я осталась стоять одна посреди пропахшей дымом и травами лаборатории, прикасаясь кончиками пальцев к собственным губам, все еще хранящим след невольной, счастливой улыбки.

Ссора, такая горькая и разрушительная, неожиданно обернулась странной, зыбкой победой. Стена недоверия и предубеждения, что стояла между нами, не рухнула, не рассыпалась в прах. Но в ней, в самой ее сердцевине, появилась аккуратная, пока еще нерешительная дверца. И пусть она была пока что на крепком замке, но ключ… ключ, кажется, был уже отлит и лежал у нас в руках, теплый и живой.

А где-то со двора, сквозь приоткрытое окно, доносился довольный, всезнающий возглас Аленки: «Видишь? Я же говорила — они просто по-дурацки влюблены, у взрослых такое бывает, поэтому и орут друг на друга, как мартовские коты!» Что ж, возможно, в ее детской, не обремененной условностями прямоте, была своя, особенная, неоспоримая мудрость.

Воздух в нашей лаборатории-мыловарне пах теперь не только чабрецом, мятой и щелочью, но и чем-то новым, неуловимым — тонким, свежим ароматом взаимопонимания, что был слаще любой розы и крепче дубового отвара. После нашей громоподобной, катарсической ссоры с Лисом что-то внутри нас обоих щелкнуло, встало на свое место.

Мы не стали вдруг сладкой, воркующей парочкой, нет. Это было бы слишком просто и несвойственно нам обоим. Мы стали… соратниками. Партнерами. Сообщниками, если угодно. Он перестал хмуриться и напрягаться при моем появлении, а я — закипать и лезть на рожон в ответ на его колкости. Теперь его привычное «графинюшка» звучало с легкой, почти нежной, игровой насмешкой, а мои ответные уколы парировались им с таким же азартом, превращаясь в своеобразный, понятный только нам двоим, танец.

Мы с головой, с упоением погрузились в восстановление мыловарни после пожара. Работа кипела, залечивая не только стены, но и души. Лис, оказалось, обладал не только глубинными, почти шаманскими знаниями о травах, но и самыми что ни на есть золотыми, живыми руками.

Он чинил сломанные станки, сколачивал новые, более прочные полки, и я не могла наглядеться, как ловко и уверенно движутся его сильные, исчерченные мелкими шрамами пальцы, как загораются его глаза особым, азартным блеском, когда он находил остроумное техническое решение.

Иногда, когда мы вместе мешали варево в большом котле, наши руки случайно соприкасались над паром, и от этого мимолетного, горячего прикосновения по коже бежали крошечные, но яркие искры, заставляя сердце биться чаще и сбивать ритм.

А в это время наше младшее, неукротимое поколение и пушистая гвардия развернули свою кипучую деятельность на новом витке. Кир и Аленка, окрыленные грандиозным (в их представлении) успехом с «эликсиром примирения», торжественно объявили себя официальными «стражами порядка и верховными сыщиками Заречья».

Их главной, священной задачей стало выявление «подозрительных и зловредных личностей». Под эту размытую категорию, правда, поначалу попали без разбора почтальон (потому что «очки носит, совсем как шпион в книжке»), старый, безобидный пастух («очень пристально и подозрительно на своих же овец смотрит») и даже сам Гораций, героически застуканный за тайным поеданием малинового варенья в неурочный, послеобеденный час.

Бестия же, окончательно оправившись от пожарного потрясения и отмывшись от сажи до состояния ослепительной, снежной белизны, избрала для себя новый, нетривиальный способ демонстрации абсолютного превосходства. Она стала… верховным дегустатором и арома-критиком.

Устроившись на самом видном и удобном месте в лаборатории — на специально принесенном для нее стуле с бархатной подушкой, — она с закрытыми глазами, с выражением глубокомысленного блаженства на усатой морде, вдыхала ароматы каждой новой, экспериментальной партии мыла.

Если аромат приходился ей по душе, она благосклонно мурлыкала, словно говоря: «Сойдет, смертные, можете ставить на поток». Если же запах ей не нравился — а вкус у нее был весьма взыскательным, — она фыркала с таким презрением, будто ей подсунули не мыло, а протухшую рыбу, и демонстративно отворачивалась. Мы, в конце концов, начали в шутку сверяться с ее мнением, и, к нашему величайшему удивлению, ее кошачий вкус оказывался на редкость безупречным и тонким!

И вот однажды, когда мы с Лисом как раз с азартом спорили о пропорциях масла бергамота в новой партии (я с жаром настаивала на капле больше для яркости, он — с упрямством на капле меньше для благородной сдержанности), в лабораторию, словно два маленьких смерча, влетели наши «верховные сыщики».

Они были красные от возбуждения, запыхавшиеся и перепачканные с ног до головы в чем-то зеленом и липком, видимо, снова практикуясь в искусстве маскировки в кустах.

— Тэя! Лис! — задыхаясь, выпалил Кир, его глаза были круглыми от важности открытия. — Мы видели его! Того самого шпиона, с хитрыми, как у сороки, глазами! Настоящего!

Глава