– Я прошу меня извинить… ты пойми меня тоже… мы же хотим тебе самого лучшего…

Лука всхлипнул резче, вздрогнув плечом, понимая, что ехать в храм придётся.

Покидая комнату, он видел, как темнеет грязь от Надиных мокрых подошв.

С тех пор он ни разу не противился поездке на службу, даже когда совсем не хотел.

Лука, погрустнев от воспоминания, смотрел в сиреневатое фасолевое варево, различая и вынюхивая осколки свежего чеснока и лоскутки кинзы.

Дверь кабинета, расположенного напротив кухни, открылась, и появились отец Андрей, в подряснике, с крестом, окрылённый, как фанат после выигранного матча – он всегда таким выходил, отпустив грехи, – и его прихожанин и помощник, ведавший сайтом храма, узкоплечий и долгоносый молодой человек, чьи веки розовели от недавних слёз. Он кивнул Луке, сказав насморочно: «Привет, Лука», – отказался от предложенного чая: «Спасибо, матушка, уже поздно», – и, благословившись у хозяина, поскорее покинул квартиру.

– Постимся постом приятным! – отец потянул ноздрями кухонный воздух и засмеялся. – Ну что, скоро за трапезу?

– Погоди немного… – мама опять включила мясорубку.

– …Отдохнёшь и ты, – продолжил отец, показав ровные желтоватые зубы.

– Пап, а можно мне с тобой поговорить? – попросил Лука.

Отец глянул на него испытующе, и увидев, что тот серьёзен, тоже посерьёзнел.

Он прошёл по коридору и дёрнул за золотистую ручку тёмно-коричневую тяжёлую дверь в свою комнату.

Всю стену напротив кровати занимал застеклённый стеллаж, тесно уставленный духовными книгами. Были тут религиозные сочинения на разных языках и богослужебные тома в деревянных обложках, обтянутые телячьей кожей. Поверх корешков книг за стеклом находились несколько давних пёстрых рисунков, в разное время подаренных отцу маленькими Лукой и Тимошей. Здесь же торчали улыбчивые фотографии обоих художников.

По стенам на светлых обоях висели старинные иконы: каждая имела свою историю.

Некоторые достались отцу Андрею от деда, которого он никогда не видел, протоиерея Антония, расстрелянного в 1938-м.

Папа говорил, что его можно легко причислить к лику святых, собирал о нём материалы и даже кое-что опубликовал, но не стал подавать в комиссию по канонизации:

– Бог всех знает.

Почему-то, может, потому что был от предка ещё дальше, Лука редко о нём думал.

Над кроватью отца новомученик присутствовал в виде чёрно-белой фотографии из следственного дела. Седая куцая борода, острый кадык, взлохмаченные волосы. Глаза его были нездешние, с какой-то грустной заоблачной хитрецой, словно он прикидывал, расстреляют или нет и так ли уж это плохо.

Лука знал, что папин отец, которого сам не застал, учёный-биолог, хоть и попович, оставался неверующим до конца жизни, и у них с папой были неважные отношения.

Возле окна в углу стоял иконостас. Потемневший и ссохшийся, он был для Луки не вполне материален, замерший дух, стражник их домашнего мира. Сверху иконостас украшали резные, как бы шоколадные херувимчики и медные зубцы короны с облезлой позолотой. За стеклом обитала икона неумолимой Богородицы Казанской, а под ней – красновато-смуглая икона Страшного суда, плохо различимая, оттенка земляничного варенья, густого цвета лета красного, которое пропели, но поймали напоследок и закатали в банку на долгую зиму до самого воскресения мертвых… В нижней части иконостаса располагался большой ящик со створками. Лука знал: там хранились частицы мощей и бархатная дароносица с маленькой серебряной чашей, которых могли касаться только руки отца.

Стол был завален бумагами – наброски проповедей, газеты, брошюры, тетради, письма в открытых конвертах. Папа находил время вести переписку с заключёнными-душегубами, обратившимися к Богу. Лука знал два адреса этих людей, которые папа повторял с мрачной поэтичностью: «Белый лебедь», Соликамск, и «Чёрный дельфин», Соль-Илецк. Читать такие письма Лука не любил. Ему не нравилось держать в руках эти листки, не нравился почерк убийц, даже чернила отвращали, в каждом смиренном слове была какая-то опасная фальшь.

– Ну что у тебя? – папа сел на диван.

Лука привычно перекрестился и прошёл по комнате, видя своё смутное отражение в иконостасе, а следом в окне.

– Пап, – он присел на батарею около подоконника и решил, что скажет всё сразу. – Я хотел отпроситься со всенощной завтра. У меня у друга день рождения. Будет весь класс. Я дал перед всеми слово, что буду. Я всех подведу, если не приду…

Он почувствовал, что почему-то правая его ладонь обильно и липко повлажнела, превратившись в мягкий воск, и вытер её левой.

– А почему ты даёшь обещания, не спросив у родителей?

– Мама не против, – сказал Лука как можно более уверенно.

– Представляю, что там будет… Ты же помнишь, что апостол говорит про худые сообщества…

– Папа, это хорошие ребята.

– Идёт Великий пост. Завтра не просто суббота, а Лазарева суббота. Освящение верб вечером! Его-то ты и пропустишь… Потом Вербное Воскресенье. В понедельник начинается Страстная седмица. Тоже мне время для пирушек!

– Пап, но я же и завтра, и в воскресенье обязательно буду на литургии. Мне скоро восемнадцать. Что, мне никуда сходить нельзя? Одну службу нельзя пропустить?

– Блюдите убо, како опасно ходите… – вспомнил отец ещё одно апостольское изречение. Он любой разговор превращал в проповедь. – Помнишь дальше? Насколько современно! Как будто про наше время сказано! Яко дние лукави суть…

Лука почтительно слушал отца, принявшегося за своё излюбленное толкование Писания, и пытался угадать, куда тот клонит.

– Лукавые дни, – перевёл отец и так понятное, встал с дивана, снял наперсный крест через голову и прошёл к иконостасу. – И веселье лукавое… – Свернув цепь, как сверкающую змейку, положил на деревянный выступ. – Сего ради не бывайте несмысленни… И не упивайтеся вином… Разве ты несмысленный? – он расстегнул подрясник на шее и, элегантно освободившись, как от плаща, повесил на гвоздик возле стеллажа.

– Я не собираюсь упиваться, – с богословским усердием возразил сын. – Я вообще не пью.

Отец, в байковой рубахе, дырявой безрукавке и мятых штанах, вернулся на диван и сбросил тапки:

– В каком это районе?

– Недалеко. Я уточню.

– Твой друг… Как его зовут?

– Артемий, – сказал Лука, сам не понимая, скабрезно или смиренно.

– А взрослые будут?

– Конечно! – Лука даже фыркнул. – Там всё под контролем. Я буду всё время на телефоне. Поеду на часок-другой. Вернусь на такси. Пап, ну это ж наш с ребятами последний год вместе…

– Мама ужинать зовёт! – приоткрыв дверь, заглянул Тимоша, круглясь лукавой рожицей.

– Ладно, ещё обсудим, – сказал отец добродушно.

– Вы про что? – Тимоша любознательно замигал.

Отец ловко, с прозорливой меткостью въехал ногами в тапки, и все отправились на кухню.

В глубоких тарелках уже дымилось лобио. Мама наложила каждому по печёной картофелине в мундире и только что отваренных чудо-грибов. «Зимние опята» который год передавала прихожанка Катя Толмачёва (вечно Катя, хотя