малу. За моей спиной, с ревом «Бей немцев!», хлынула стрелецкая лавина.

Наемники обернулись на шум, но было поздно. Красная волна кафтанов накрыла их с головой. Это была не битва — это был каток.

Кто-то из немцев, самый отчаянный, попытался ткнуть меня шпагой, метя Чернышу в грудь. Дядя Олег, оказавшийся рядом в мгновение ока, даже не замахиваясь, с хрустом опустил ему на голову рукоять сабли.

— Лежать, падаль! — рявкнул дядя.

Наемник мешком осел в грязь, прямо под копыта.

Стрельцы, подогретые серебром и яростью, не церемонились. Они били древками бердышей, сбивали с ног, крутили руки так, что трещали суставы. По улице катались клубки тел. Визг, мат, звон.

Через минуту все было кончено, и на лицах не которых стрельцов была прям обида и можно было прочитать крупными буквами: и это все?

Немцы мычали, сплевывали выбитые зубы, но были живы — стрельцы знали свое дело туго.

Но я видел то, чего боялся Олег. Глаза моих воинов горели нехорошим, мутным огнем. Запах разгромленных винных бочек и вид распахнутых богатых лавок пьянил их похлеще медовухи. Толпа, смяв врага, по инерции качнулась дальше — к воротам, ведущим из Китай-города, туда, где за стенами лежали богатые слободы.

— Айда в Кукуй! — гаркнул рябой стрелец с окровавленным лицом, потрясая бердышом. — Там их гнездо! Выжжем осинник!

— Громи немцев! — подхватили задние ряды, которые даже не успели поучаствовать в драке и жаждали своей доли веселья.

Строй сломался. Люди потянулись к разбитым лавкам, кто-то уже тащил рулон сукна, валявшийся в грязи.

— Андрей! — крикнул Олег, перекрывая шум. — Упустим!

Это был тот самый страшный миг, когда государево войско превращается в банду мародеров.

— Стоять!!! — рявкнул я так, что в горле засаднило.

Я рванул поводья, заставляя Черныша встать на дыбы, и бросил его поперек улицы, преграждая путь этой живой реке. Конь захрапел, роняя пену, его копыта ударили в мостовую перед самым носом передних.

Рядом тут же, плечом к плечу, встали дядя Олег, Игнат и Викша, обнажая сабли. Мы перекрыли улицу живой стеной стали и коней.

— Куда⁈ — я сверлил передних бешеным взглядом, нависая над ними. — Назад!

Стрельцы замерли, напирая друг на друга. Передние пятились от конских морд, задние толкали их вперед.

— Мы не тати! — я хлестнул словами как плетью. — Мы православное воинство! Мы пришли порядок навести, а не грабить!

Я ткнул острием сабли в сторону валяющегося в грязи рулона сукна, который выронил кто-то.

— Кто тронет хоть щепку у мирного купца — тот мне враг! Лично башку снесу! Здесь русская земля, и здесь закон!

Олег рядом угрожающе поднял свою тяжелую саблю, и его лицо не обещало ничего хорошего.

Толпа задышала тяжело, недовольно, но остановилась. Угар погрома начал спадать, уступая место дисциплине и страху перед начальством. Они видели перед собой не боярина-белоручку, а бешеного князя, который только что дал им денег и который готов убивать за неповиновение.

— Взять этих псов! — я указал саблей на связанных наемников. — Взвалить на плечи, если идти не могут! И за мной!

Я развернул коня, не давая им времени на раздумья.

— Мы идем вершить суд! В Слободу!

Мы вышли к Яузе, где за земляным валом и частоколом лежала Немецкая слобода. Ворота были наглухо заперты. Над заостренными кольями частокола виднелись бледные лица — иноземцы, услышав шум и топот тысяч ног, попрятались, выставив свою охрану. На вышках мелькали шлемы, кто-то суетливо раздувал фитиль мушкета.

Я остановил Черныша в двадцати шагах от ворот. За моей спиной гудела и напирала лавина стрельцов.

— Эй вы! — крикнул я, обращаясь к тем, кто прятался за стеной. — Глядите!

По моему знаку стрельцы выволокли пленных вперед и швырнули их в дорожную пыль прямо перед запертыми створками. Тела глухо ударились о землю. Избитые наемники стонали, сплевывая кровавую юшку, некоторые пытались отползти, но получали пинок сапогом.

— Здесь — русская земля. Эти псы грабили город, который их приютил. А закон для татей у нас один, — мой голос звенел в наступившей тишине.

Я обернулся к своим людям и рубанул рукой воздух:

— Вздернуть их. Здесь. Сейчас. По моему слову, по моему приговору!

Толпа одобрительно загудела. Стрельцы, не мешкая, споро раздобыли где-то веревки, и перекинули их через крепкие ветви старых вязов, что росли вдоль дороги напротив ворот.

Пьяный хмель с мародеров слетел мгновенно. Они завыли, начали извиваться в путах, моля о пощаде. Но их никто не слушал.

— Тяните!

Тела дернулись вверх, захрипели и зависли, дрыгая ногами в предсмертной пляске.

— Вы звери! — заорал со стены человек в богатом камзоле и кирасе.

Я узнал его. Это был капитан Вальтер Вандеман, капитан одного из трех полков иноземной гвардии покойного Дмитрия. Лицо его налилось кровью, он тряс кулаком.

— Варвары! Это не суд! Они пошли грабить не от хорошей жизни! Им жрать нечего! Казна ваша нам за три месяца должна! За охрану царя не плачено!

По рядам стрельцов прошел ропот. Слова о невыплате жалованья были им понятны. Нужно было бить наотмашь.

— Не плачено, говоришь? — громко, перекрывая ропот, спросил я, подъезжая к самым воротам и глядя в глаза капитану. — За охрану царя?

Я встал на стременах, обращаясь и к немцу, и к своим воинам.

— А где была эта хваленая охрана, когда царя убивали⁈ Вас было три полка! Три! Где был ты, Вандеман? Где был Кнутсен? Где были ваши алебардисты? Кого вы охраняли, ироды⁈ Вы жрали наш хлеб, пили наше вино, а когда изменники в Кремль ворвались — вы по щелям попрятались! Вы допустили смерть государя!

Стрельцы глухо зарычали. Ветер менялся. Жалость сменилась яростью.

— За что вам платить⁈ — продолжал я. — За предательство? За трусость? Мало того! Командир третьего полка, ваш капитан Маржерет, снюхался с ляхами! С теми самыми, что смуту сеяли! Он меня, царского родича, пришел арестовывать по ложному навету! Хотел под корень извести род Калитичей!

Это была искра в пороховой погреб.

— Ах вы, иуды! — заорал сотник стрелецкий. — С ляхами снюхались!

— Бей их! — подхватила тысячеголовая толпа. — Крови! Жги гнездо!

Стрельцы, уже не разбирая дороги, хлынули к частоколу. Бердыши стукнули о дерево ворот. Немцы на стенах в ужасе попятились. Вандеман побледнел, понимая, что их сейчас просто снесут.

— Стоять!!! — рявкнул я, осаживая Черныша так,