Он решил увести его в свой кабинет, довольно тесную комнату, всю заваленную газетами и книгами, разбросанными по креслам и столам. Там он закурил папиросу и показал Ругону маленькую модель новой пушки, изобретенной одним офицером; она была похожа на детскую игрушку. Он говорил весьма милостиво, как будто желая доказать министру, что тот по-прежнему пользуется его благосклонностью. Однако Ругон чуял впереди объяснение. Он решил заговорить первым.

– Государь, – сказал он, – я знаю, что приближенные вашего величества жестоко нападают на меня.

Император в ответ улыбнулся. Действительно, двор снова восстал на Ругона. Теперь его обвиняли в злоупотреблении властью, в том, что своей жестокостью он компрометирует Империю. На его счет ходили самые необычайные россказни, коридоры дворца были полны всевозможных сплетен и жалоб, отзвуки которых каждое утро долетали до императорского кабинета.

– Садитесь, господин Ругон, садитесь, – добродушно сказал наконец император. И, усевшись сам, продолжил: – Мне все уши протрубили всякими историями. Я предпочитаю переговорить о них с вами… Что за нотариус скончался в Ниоре во время ареста? Некий господин Мартино как будто?

Ругон спокойно изложил подробности. Этот Мартино был человек сильно скомпрометированный, республиканец, влияние которого в департаменте могло представить большую опасность. Его арестовали. Он умер.

– Да, вот именно, умер; это-то и досадно, – сказал император. – Враждебные газеты ухватились за этот случай и передают его с таинственными недомолвками, имеющими самый неприятный смысл… Я очень огорчен всем этим, господин Ругон.

Он не договорил и несколько секунд сидел с папиросой в уголке рта.

– Вы недавно посетили департамент Де-Севр, – продолжал он, – и присутствовали там на одном торжестве… Вполне ли вы уверены в прочности финансового положения господина Кана?

– О да! – воскликнул Ругон.

И он опять пустился в объяснения. Кана поддерживает весьма богатое английское акционерное общество; акции железной дороги Ниор – Анжер котируются на бирже очень высоко; дела выгоднее и представить себе нельзя.

Но император слушал недоверчиво.

– Мне, однако, высказывали кое-какие опасения, – пробормотал он. – Вы понимаете, было бы очень печально, если бы ваше имя упоминалось в связи с катастрофой… Но если вы утверждаете обратное… – Он оставил эту вторую тему и перешел к третьей. – И еще этот префект Де-Севра… Им очень недовольны, как я слышал. Он там, кажется, перевернул все вверх дном… К тому же он сын бывшего судебного курьера, о диких выходках которого говорит весь департамент… Господин Дюпуаза, кажется, вам друг?

– Один из моих близких друзей, государь.

Так как император встал, Ругон поднялся тоже. Император прошелся к окну и вернулся назад, попыхивая папиросой.

– У вас много друзей, господин Ругон, – сказал он со значительным видом.

– Да, государь, много, – напрямик ответил министр.

До сих пор император, очевидно, повторял дворцовые пересуды, обвинения, слышанные от приближенных. Но он, должно быть, знал и другие истории и факты, неизвестные двору. Их ему сообщали личные агенты. К таким фактам он проявлял живейший интерес. Он вообще любил шпионаж и тайную работу полиции. Несколько мгновений он смотрел на Ругона с неопределенной улыбкой. Потом, видимо сам забавляясь, прибавил конфиденциальным тоном:

– О, я знаю больше, чем хотел бы знать… Вот еще маленький факт. Вы приняли на службу молодого человека, сына полковника, хотя он не мог представить свидетельства об окончании лицея. Это мелочь, я понимаю. Но если бы вы знали, какой шум поднимают вокруг таких пустяков! Подобной чепухой можно привести в раздражение все общество. А это уж плохая политика!

Ругон молчал: его величество еще не кончил. Император полуоткрыл рот, подыскивая слова. Но то, о чем он хотел говорить, по-видимому, его затрудняло, он не решался заводить речь о таких мелочах. Наконец его величество нерешительно пробормотал:

– Не хотелось бы упоминать и о курьере, которому вы покровительствуете; какой-то Мерль, что ли? Он напивается, грубиянит, публика и чиновники на него жалуются. Все это очень, очень неприятно.

Затем окрепшим голосом он вдруг закончил:

– У вас слишком много друзей, господин Ругон. И все они вредят вам. Надо бы поссорить вас с ними; это будет вам очень полезно. Прошу вас согласиться на отставку Дюпуаза. Обещайте мне отделаться и от остальных.

Лицо Ругона не дрогнуло. Он поклонился и твердо сказал:

– Государь, я, наоборот, попрошу у вашего величества офицерский крест для префекта Де-Севра… Я намерен также просить еще о нескольких милостях… – Он вытащил из кармана записную книжку и продолжил: – Господин Бежюэн умоляет ваше величество посетить его хрустальный завод в Сен-Флоране, когда ваше величество поедет в Бурж… Полковник Жоблен просит о должности при императорских дворцах… Курьер Мерль, напоминая, что он имеет военную медаль, просит о предоставлении одной из его сестер табачной лавки…

– Это все? – спросил император, снова улыбнувшись. – Вы заступник решительный. Ваши друзья должны обожать вас.

– Нет, государь, они не обожают меня, они меня поддерживают, – сказал Ругон с грубой откровенностью.

Император был, видимо, поражен этими словами. Ругон вдруг выдал всю тайну своей верности: в тот день, когда его влияние перестанет быть деятельным, это влияние умрет. Несмотря на плохую репутацию, несмотря на недовольство и предательство своей клики, у него, кроме нее, не было другой опоры; он должен был заботиться о ее благополучии, если хотел чувствовать себя хорошо. И чем больше милостей добывал он для своих друзей, чем несоразмернее и случайнее были эти милости, тем сильнее становился он сам. Он почтительно прибавил с явным намеком:

– От всего сердца желаю, чтобы ради возвеличения своего царствования вы, ваше величество, еще долго сохраняли вокруг себя преданных слуг, помогавших восстановлению Империи.

Император уже не улыбался; он в задумчивости сделал несколько шагов; глаза его затуманились; он побледнел, по спине его пробежала дрожь. Для суеверного склада его ума очень много значили предчувствия. Он оборвал разговор, чтобы не решать дела, и отложил на будущее исполнение своей воли. И снова принял благосклонный вид. Вспомнив спор, происходивший в совете, теперь, когда слова его ни к чему не обязывали, он даже согласился с Ругоном.

Страна, разумеется, пока не созрела для свободы. Еще в течение долгого времени ей нужна будет твердая рука, которая без всяких послаблений решительно руководила бы ее делами. И наконец, он вновь подтвердил свое доверие, предоставив министру полную свободу действий, и повторил при этом свои прежние указания. Однако Ругон продолжал настаивать на своем.

– Государь, – сказал он, – я не могу зависеть от первого недоброжелательного слова; мне нужна устойчивая почва для того, чтобы завершить трудную миссию, за которую в настоящее время я полностью в ответе.

– Господин Ругон, – ответил император, – действуйте без опасений, я – с вами.

И, закончив беседу, он направился к двери кабинета. Министр последовал за ним. Они вышли, миновали несколько