радовалась тяжкой болезни госпожи Мартино, заранее предвкушая, как она заживет в ее кулонжском доме, прикарманит ее доходы, будет богатой женщиной, благодетельницей всей округи. Бежюэн получил наконец уверенность, что император осенью посетит его хрустальный завод. Д’Эскорайль, отчитанный как следует маркизом и маркизой, повергся к стопам Клоринды и получил место помощника префекта только за то, что восхищался, как она подает рюмки с вином. И Ругон, глядя на свою отъевшуюся клику, почувствовал, что сам он словно сжался, стал меньше, а они, наоборот, стали огромными и вот-вот раздавят его. Он не решался встать со стула, боялся увидеть их улыбки, если сейчас споткнется.

Мало-помалу оправившись и успокоившись, он все-таки встал. Он отодвинул цинковый столик, желая пройти, и как раз в это время, под руку с графом де Марси, вошел Делестан. О графе рассказывали презабавную сплетню. Шептались, что на прошлой неделе он съехался с Клориндой в Фонтенбло исключительно для того, чтобы облегчить свидание молодой женщины с его величеством. Граф взял на себя обязанность занимать императрицу. Впрочем, это было просто пикантно, не больше: такого рода услуги мужчины всегда оказывают друг другу. Но Ругон почуял здесь месть со стороны графа, заключившего союз с Клориндой и обратившего против своего преемника на посту министра то самое оружие, каким опрокинули его самого несколько месяцев тому назад в Компьене. Ловкая проделка была сдобрена изящной непристойностью. По возвращении из Фонтенбло де Марси не отходил от Делестана.

Кан, Бежюэн, полковник и вся клика устремились в объятия нового министра. Известие о назначении Делестана могло появиться в «Монитёре» только завтра, после отставки Ругона, но указ был уже подписан. Можно было поэтому ликовать. Они пожимали ему руку, улыбались, перешептывались, выражали свой восторг, с трудом сдерживаясь на виду у всего зала. Это означало, что приближенные уже заявляют свои права: сначала целуют ноги, потом руки, а затем завладевают всеми четырьмя конечностями. Он им уже принадлежал: один тянул за правую руку, другой – за левую, третий ухватился за пуговицу сюртука, четвертый высовывался из-за плеча и говорил ему что-то на ухо. А он, высоко подняв свою красивую голову, держался с достоинством и вместе с тем ласково; своим вежливым, внушительным и глупым видом он напоминал путешествующих королей, которым провинциальные дамы подносят букеты на картинках в газетах. При взгляде на свою бывшую клику Ругон, которому этот апофеоз посредственности причинял мучительную боль, не мог удержаться от улыбки. Он вдруг вспомнил свои слова о Делестане.

– Я всегда предсказывал, что Делестан пойдет далеко, – сказал он с лукавым видом, обращаясь к де Марси, подходившему к нему с протянутой рукой.

Граф с очаровательной иронией ответил лишь легкой усмешкой. Он, видимо, ужасно забавлялся, что завязал теперь дружбу с Делестаном, оказав предварительно услугу его жене. Он остановился и с изысканной вежливостью заговорил с Ругоном. Постоянно враждуя, противоположные по характеру, оба они – несомненно сильные люди – обменивались приветствиями в исходе очередного поединка и каждый раз обещали друг другу новую встречу, как противники, равные по уму и по силе. Ругон свалил Марси, а Марси свалил Ругона, и так будет продолжаться до тех пор, пока один из них не свалится совсем. По сути дела, ни один из них, пожалуй, не хотел полного поражения противника: как-никак борьба увлекала, а соперничество заполняло их жизнь. Кроме того, они смутно понимали, что являются двумя противовесами, необходимыми для равновесия Империи: у одного был волосатый кулак, убивающий с первого удара, у другого – рука в белой перчатке, которая удушает понемногу.

Тем временем Делестан терзался жестокими сомнениями. Он увидел Ругона и не знал, идти ли ему с ним здороваться. Он бросил растерянный взгляд на Клоринду, но она была занята своим делом и равнодушно подавала на столики бутерброды, пирожные и сдобу. Она только посмотрела на него. Он решил, что понял ее, подошел к Ругону и стал неловко извиняться:

– Мой друг, вы не гневаетесь на меня?.. Я отказывался, но меня принудили… Вы понимаете? Бывают такие обстоятельства…

Ругон оборвал его: император, как всегда, поступил мудро и страна окажется в превосходных руках. Делестан осмелел:

– О, я отстаивал вас, да и мы все вас отстаивали… Но знаете, говоря между нами, вы зашли все-таки далеко… Особенно всех огорчило ваше последнее выступление по делу Шарбоннелей. Знаете ли, эти бедные монахини…

Де Марси подавил улыбку. Ругон ответил добродушно, как в дни былого преуспеяния:

– Ах да, обыск у монахинь… Боже мой, среди глупостей, которые мои друзья заставили меня натворить, это, пожалуй, единственный разумный и справедливый поступок за все пять месяцев моего управления.

Он собрался уходить, когда увидел Дюпуаза. Префект вошел и прилип к Делестану, сделав вид, что не замечает Ругона. Он уже три дня прятался в Париже и выжидал. Видимо, он получил перевод в другую префектуру, потому что рассыпался в благодарностях и улыбался, показывая свои белые неровные волчьи зубы. Отвернувшись от префекта, новый министр чуть было не принял в объятия курьера Мерля, которого к нему подтолкнула госпожа Коррер. Мерль опускал глаза, словно застенчивая девица, а госпожа Коррер расхваливала его Делестану.

– Его недолюбливали в министерстве, – шептала она, – потому что его молчание было протестом честного человека против злоупотреблений. Ах, чего он только не насмотрелся при этом Ругоне!

– О да, я всего насмотрелся! – сказал Мерль. – Я многое мог бы рассказать. О господине Ругоне никто не пожалеет. Да и я ведь тоже не подрядился его любить. Он меня чуть было не выставил.

Ругон медленно прошел по большому залу. Прилавки уже опустели. Чтобы угодить императрице, которая покровительствовала этому делу, посетители подвергли базар настоящему разграблению. Продавщицы были вне себя от восторга и охотно подновили бы запасы товаров, чтобы поторговать вечером. Они подсчитывали на столах свою выручку. С ликующим смехом называли цифры: одна набрала три тысячи франков, другая – четыре с половиной, еще одна – десять тысяч. Эта женщина сияла – ее оценили в десять тысяч франков!

Но госпожа де Комбело была в отчаянии: она только что пристроила последнюю розу, а клиенты все осаждали ее киоск. Она вышла из киоска и справилась у госпожи Бушар, нет ли у той чего-нибудь для продажи, все равно чего. Но лотерея тоже опустела: какая-то дама унесла последний выигрыш – маленькую кукольную ванночку. Долго-долго искали, пока не нашли наконец пачку зубочисток, скатившуюся на землю. Госпожа де Комбело унесла ее с победным кликом. Госпожа Бушар последовала за ней, и обе прошли в киоск.

– Господа! Господа! – смело кричала госпожа де Комбело, стоя наверху и подзывая мужчин округлым движением