Ругон снова вернулся к своим неясным мечтам о будущем. Запоздалые капли дождя мочили его руки. Он чувствовал себя разбитым, как будто ушибся о какое-то препятствие, преградившее ему дорогу. И вдруг сзади послышался громкий топот, мерно близящийся галоп, от которого дрожала земля. Он обернулся. По грязной дороге, в зловещем свете медно-красного неба двигался кортеж, возвращавшийся из Булонского леса, и яркие мундиры вдруг оживили мрак затопленных Елисейских Полей. В голове и хвосте поезда мчались отряды драгун. Посредине катилось закрытое ландо, запряженное четверкой лошадей; по бокам, у дверец, скакали два всадника в пышных мундирах, шитых золотом; они бесстрастно принимали на себя летевшие брызги и от сапог с отворотами до больших треуголок были покрыты корой жидкой грязи. В темном закрытом ландо был виден только ребенок – наследный принц Империи; он смотрел на прохожих, упершись ладошками в окно и прижав розовый нос к стеклу.

– Ишь ты, жаба! – сказал с усмешкой дорожный рабочий, кативший тачку.

Ругон стоял, задумчиво глядя вслед поезду, который летел по лужам, вздымая брызги грязи, пятнавшие даже листья на нижних ветках деревьев.

XIV

Три года спустя, в марте месяце, происходило бурное заседание Законодательного корпуса. В первый раз обсуждался адрес палаты императору.

Ла Рукет и старый депутат де Ламбертон – муж одной весьма очаровательной женщины – спокойно потягивали грог, сидя друг против друга в буфете.

– А не пора ли нам в зал? – спросил де Ламбертон, настораживаясь. – Там, кажется, делается жарко.

Временами издали слышался шум; откуда-то, как порыв ветра, доносилась буря голосов. Потом шум спадал, и становилось совсем тихо. Но Ла Рукет ответил, продолжая безмятежно курить:

– Да нет, погодите; я хочу докурить сигару… Нас предупредят, когда мы понадобимся. Я просил, чтобы нас предупредили.

Они были одни в маленьком кокетливом кафе, устроенном в глубине садика, выходившего на угол набережной и улицы Бургонь. Выкрашенные в нежно-зеленый цвет стены, крытые бамбуковой плетенкой, и широкие окна в сад делали кафе похожим на теплицу, которую превратили в парадный буфет при помощи больших зеркал, столов, прилавков красного мрамора и мягких скамеечек, обитых зеленым репсом. Одно из широких окон было открыто, и в комнату вместе со свежим дыханием Сены вливался теплый воздух чудесного весеннего дня.

– Итальянская война[54] увенчала его славой, – сказал Ла Рукет, продолжая начатый разговор. – Сегодня, даруя стране свободу, он выказывает всю силу своего гения…

Ла Рукет говорил об императоре. Он стал превозносить значение ноябрьских декретов[55], предусматривавших широкое участие главных учреждений страны в политике государя, и введение должностей министров без портфелей, которым поручалось представлять в палате правительство. Это – возврат к конституционному режиму, к тому, что было в нем здорового и разумного. Открывается новая эра – эра либеральной Империи. В упоении и восторге Ла Рукет стряхнул пепел со своей сигары.

Ламбертон покачал головой.

– Он несколько поспешил, – пробормотал он. – Можно было бы подождать. Торопиться некуда.

– Ах нет, нет, уверяю вас! Что-то надо было предпринять, – горячо заговорил молодой депутат. – Именно здесь и сказывается его гений.

Понизив голос, с глубоким проникновением в суть дела, он разъяснил политическое положение. Император очень обеспокоен посланиями епископов в связи с посягательством туринского правительства на светскую власть папы. С другой стороны, во Франции шевелится оппозиция, для страны наступает тревожное время. Пришла пора попытаться примирить партии и разумными уступками привлечь на свою сторону недовольных политических деятелей. Ныне император признал авторитарную империю несостоятельной; он создает либеральную империю, которая своим примером просветит всю Европу.

– Все равно он действует слишком поспешно, – повторял де Ламбертон, продолжая качать головой. – Либеральная империя – это очень хорошо, понимаю. Но это нечто неизвестное, дорогой друг, совершенно неизвестное…

Он произносил это слово на разные лады, помахивая рукой в воздухе. Ла Рукет больше ничего не сказал: он допивал свой грог. Оба депутата сидели, рассеянно поглядывая на небо через открытое окно, как будто пытаясь отыскать это неизвестное там, по ту сторону набережной, около Тюильри, где колыхалась мутная дымка. Позади них, в глубине коридоров, с глухими раскатами, как надвигающаяся гроза, снова разразился ураган криков.

Встревоженный де Ламбертон повернул голову и спросил:

– Отвечать будет, кажется, Ругон?

– Да, как будто, – сдержанно ответил Ла Рукет, поджимая губы.

– Он очень скомпрометировал себя, – ворчливо продолжал старый депутат, – император сделал странный выбор, назначив его министром без портфеля и поручив ему защищать новую политику.

Ла Рукет не сразу высказал свое мнение. Он только медленно поглаживал светлые усы. Наконец он произнес:

– Император знает Ругона. – Затем, оживляясь, воскликнул: – По-моему, этот грог не слишком хорош! Мне отчаянно хочется пить. Я выпью стакан сиропа.

Он заказал себе сироп. Де Ламбертон, пораздумав, решил выпить рюмку мадеры. Они заговорили о госпоже де Ламбертон. Муж сетовал на редкие посещения молодого коллеги. А тот, развалившись на мягком диванчике, искоса любовался собою в зеркале, наслаждаясь цветом нежно-зеленых стен прохладного кафе, походившего на беседку в стиле помпадур, устроенную для любовных свиданий где-нибудь на перекрестке дорог в королевском парке.

Вошел запыхавшийся курьер:

– Господин Ла Рукет, вас требуют немедленно, сейчас же! – Так как молодой депутат со скукой отмахнулся от него, курьер нагнулся и шепнул ему на ухо, что он послан господином де Марси – председателем палаты. И прибавил вслух: – Одним словом, сейчас нужны все; идите скорей.

Де Ламбертон бросился в зал заседаний. Ла Рукет пошел было следом за ним, но потом передумал. Ему пришло в голову подобрать всех слоняющихся по дворцу депутатов и отправить их на свои скамейки. Сначала он помчался в зал совещаний, красивый зал со стеклянным потолком. Несмотря на теплый день, в громадном камине зеленого мрамора, украшенном двумя распростертыми нагими женщинами из белого мрамора, горели толстые поленья. У огромного стола три депутата дремали с открытыми глазами, сонно поглядывая на картины и на знаменитые часы с годовым заводом. Четвертый депутат стоял у камина и грел себе поясницу, делая вид, будто с умилением рассматривает в другом конце зала небольшую гипсовую статую Генриха IV, отчетливо выделявшуюся на фоне знамен, захваченных при Маренго, Аустерлице и Йене. Ла Рукет обошел всех депутатов, крича: «Скорей, скорей! На заседание!» Внезапно разбуженные его призывом, они исчезли один за другим.

Ла Рукет устремился в библиотеку, но с дороги из предосторожности вернулся назад и заглянул в помещение, где стояли умывальники. Депутат де Комбело спокойно мыл руки в глубоком тазу, с улыбкой любуясь их белизной. Ничуть не взволновавшись, он опять вернулся к своему занятию. Неторопливо вытер руки нагретым полотенцем и положил его обратно в сушильный шкаф с медными