вот-вот бросят в тюрьму или, что еще хуже, в братскую могилу вместе с коммунистами. Наверное, Шнайдер просто решил, что с теми связями, которые у меня есть – ну то есть были, – я могла бы что-то сделать. Но я не могу. Времена уже не те.

Мик не ответил; на мгновение повисла тишина, и только отрывистое постукивание пишущей машинки Руди нарушало безмолвие этого душного дня. Маргарет посмотрела на листок, лежавший у нее на коленях. Шрифт расплывался, бумага замаслилась и почти расползалась от прикосновений ее влажных пальцев. Она хотела взять пиво, но это простое действие – протянуть руку за бутылкой – вдруг показалось невероятно трудным. Голова снова начала болеть, давящая тяжесть сменилась волнами покалывания в висках.

– Я хочу сказать, – наконец произнесла она вполголоса, – что просто больше во все это не лезу.

Мик улыбнулся:

– Твое пиво нагревается.

– Пожалуйста, Мик, ты можешь помочь? Мне нужно найти этого человека. Я обязана что-то сделать.

– Узнаю вечную благодетельницу Маргарет. – Он нахмурился и взъерошил обеими ладонями темные волнистые волосы, потер голову, будто та зачесалась. – Не знаю. Ребятам все труднее собирать сведения. Даже у наших местных информаторов возникают проблемы с армией. Повсюду солдаты – ищут, к кому бы прицепиться. А хуже всего то, что у нас нет возможности подкупить всех. Из Америки денег особо не поступает. Си-би-эс со мной больше не работает, Би-би-си молчит. Сейчас только Эй-эр-ти-си дает хоть какие-то заказы. Я просто не знаю, Маргарет.

– Пожалуйста.

Мик вздохнул.

– Ради нашего прошлого?

– У нас никогда не было прошлого, сердцеедка.

Она встала и изо всех сил попыталась улыбнуться.

– Мы бы поженились и завели двенадцать детей, если бы только… – И беззвучно договорила одними губами: – Ты не предпочитал…

– О, ты ранишь меня в самое сердце. Я в огне, я тень, я труп[17].

– Правда глаза колет. Позвони мне.

Она медленно направилась обратно через соседнее здание. Людей теперь попадалось больше – опрятно одетых сотрудников, которые неторопливо курсировали по вестибюлю со стопками бумаг в руках. Они смотрели на Маргарет сонными, покрасневшими глазами. Кое-кто из женщин был одет в джильбабы и укутан в платки, которые доходили до талии, пряча стройные фигуры и открывая только бесстрастные напудренные лица. Маргарет осознала, что скрип ее кроссовок – единственный звук, эхом отдающийся в прохладной пустоте. Больше ничьих шагов она не слышала, и даже отдаленный гул кондиционера смолк.

Город был белым и пыльным от жары. Она надела солнечные очки и зашагала по улице. «Леди, леди!» – окликали ее водители и тренькали звонками на своих бечаках, чтобы привлечь ее внимание. Она шла, не замечая их. Ей хотелось пройтись пешком, хотелось расшевелить тело, привести в порядок мысли и не спасовать перед нарастающей головной болью. Она миновала грязно-белый фасад католического собора, чьи шпили потерянно вздымались в небо. Стены рядом со входом покрывал тонкий слой свежей побелки, но под ней все равно читалась просвечивающая красная надпись: «Сокрушим христианских империалистов».

– Леди! – звали из бечаков. – Красавица!

Человека три-четыре ехали следом за Маргарет, не переставая окликать ее. Их крики заглушили все. Шум машин, автобусов и мотороллеров превратился в неясный, отдаленный рев, похожий на рокот моря, когда уже приближаешься к берегу, но воды еще не видно. Надо уйти от них, подумала Маргарет, двинулась через дорогу, спокойно маневрируя в потоке транспорта, и повернула на запад, к пустынной площади Мердека. Она направилась к месту строительства будущего Национального монумента независимости. Массивное основание гигантской колонны, не спеша поднимавшейся к небу, облепили строительные леса. Вокруг была разбросана монстровидная техника, безмолвная и забытая, как руины исчезнувшей цивилизации. Голая земля на площади обращалась в грязь во время сильных муссонных дождей, но теперь, после нескольких месяцев изнуряющей жары, она стала пылью, и торопливые шаги Маргарет вздымали маленькие красные облачка. Пустыня, подумала Маргарет, непригодная для жизни.

Она чувствовала, как солнце давит на виски. Глупо было выходить на улицу без шляпы, но она, в конце концов, не нежный белый цветочек, никнущий на солнце. Она продолжала шагать по пустынному острову посреди кипучего города, стараясь не обращать внимания на боль. Несколько минут рядом с ней трусил облезлый пес, а потом он свернул куда-то в поисках укрытия. Вдалеке, в скудной тени хилой акации, она заметила двух мальчиков без рубашек, прислонившихся к стволу. Она была не в настроении с ними связываться, но, бегло оглядевшись, поняла, что идти некуда, вокруг простиралась пустота – ни переулков, в которые можно свернуть, ни укрытия, ни малейшего повода пойти в другую сторону. Кроме того, подумала Маргарет, если сейчас сменить курс, они заметят ее, поймут, что она их избегает, и прицепятся к ней. Сомневаться в этом не приходилось – она прожила здесь так долго и так хорошо знала этих людей, что прекрасно понимала, как они себя поведут. Самое лучшее, что можно сделать, – это вести себя так, будто их здесь нет. Может, они устали, может, поленятся приставать к ней. Они всего лишь дети – что они могут сделать? В любом случае надо показать, что она не боится.

– Привет, милашка! – крикнули мальчишки, когда Маргарет проходила мимо.

Она отметила, что они не назвали ее «ибу»[18] или как-нибудь по-другому почтительно, как обычно делали молодые люди. Она, впрочем, отнюдь не почувствовала себя польщенной и ускорила шаг. Мальчики мгновенно оказались рядом, обступили ее с двух сторон. На первый взгляд худощавые, даже тощие, но по лицам и жилистому телосложению видно, что они уже не дети. Маргарет быстро определила их возраст: лет четырнадцать-пятнадцать – достаточно взрослые, чтобы представлять опасность.

– Эй, ты голландка? Британка? Американка? Дай денег, американских долларов. – Они говорили с грубым акцентом бима или сасаков, явно уроженцы дальних островов, не джакартские.

Она продолжала упорно смотреть перед собой.

– У меня нет с собой денег. Если бы были, я бы дала вам, но их нет. Так что идите себе и оставьте меня в покое.

Пораженные ее беглой речью на индонезийском, они ненадолго умолкли.

– Один доллар, – сказал первый мальчик, подняв указательный палец. – Всего один доллар.

– Нет.

– Хорошо, дай рупии. У тебя есть рупии.

– Говорю же, у меня нет денег.

Они все еще были далеко от края площади, от бушующего моря транспорта.

Первый мальчик преградил ей дорогу, встал как вкопанный.

– Врешь.

Он стоял очень близко, в упор глядя на нее. Лоб пересекал шрам, пурпурно-белая полоска на фоне переливчато-бронзовой кожи. В нос Маргарет ударил резкий запах пота, и она почти физически ощутила липкий жар, исходящий от его тела. Она посмотрела