Моя замечательная жизнь: известный художник Йос Смит рассказывает о душевных терзаниях и о счастье

бали, 19 января 1957 г. – После успешных выставок на Суматре и в любимом Бандунге его слава взлетела до заоблачных высот. Говорят, что в числе коллекционеров его работ сам президент, но карьера известного художника Йоса Смита никогда бы не состоялась, если бы он не приехал в Индонезию. Сейчас, поселившись на Бали, он убежден, что нашел свою духовную родину. «Наверное, для меня Индонезия то же самое, чем Таити был для Гогена, – прекрасные цвета и свет, не похожие на бесконечную серость Голландии… традиции живописи… многие известные уроженцы Запада, Шпис и Бонне[19], которых знают все, но также и второстепенные фигуры – например, Карл де Виллиген». Что касается его национальности, он не сомневается в своем выборе, хотя иногда ему бывает грустно без друзей. «Я получил индонезийский паспорт сразу же, как только смог, в 1950 году. Все остальные голландцы в Индонезии должны были сделать то же, но у них не хватило смелости. Я не колебался. Почти десять лет я говорю исключительно на индонезийском. Я даже голландский уже забыл! Единственное, что меня расстраивает, – временами я разговариваю с людьми и вижу по их глазам, что они считают меня голландцем, а не индонезийцем». Когда его спросили о прежних голландских знакомых, которые, возможно, еще живут в Индонезии, таких как де Виллиген, он сказал: «Я не общался с ними много лет. Скорее всего, они вернулись в Голландию или умерли».

Мирный план Соединенных Штатов – пакет помощи индонезийской армии

Джакарта, 6 сентября 1958 г. – Фото: Президент Сукарно на приеме в посольстве США в Джакарте (слева направо: президент, посол Говард П. Джонс, генерал Насутион).

Маргарет вгляделась в размытое изображение. На заднем плане стояли несколько человек, в том числе безошибочно узнаваемый Билл Шнайдер – редеющие волосы аккуратно расчесаны, глаза настороженные. За годы он ничуть не изменился, жизнь в тропиках ему явно подходила.

Она потерла глаза. Было уже поздно, в зале быстро сгущались голубые сумерки. Она кое-как сложила газеты и отправилась на поиски библиотекарши. За стойкой никого не было. Ни бумаг, ни книг. «Есть кто-нибудь?» – крикнула Маргарет, но никто не ответил. В подступающей темноте мало-помалу просыпались живущие под крышей саланганы, которые выпархивали из своих гнезд на охоту за насекомыми. Маргарет вышла из библиотеки и направилась домой. Путь предстоял долгий, но голова больше не болела, и она чувствовала себя готовой встретиться с городом лицом к лицу.

Она шла по узким улочкам Глодока, в воздухе стояли запахи благовоний, еды и засорившихся канав – мощное, даже головокружительное сочетание. Иностранцев предупреждали, что по ночам лучше сюда не ходить, но Маргарет всегда считала, что район этот довольно приятный, особенно вечерами. Непрерывный шум, сопровождающий деятельность местных жителей, – звон сковородок и тарелок, глухое буханье мешков, которые выгружали из грузовиков, неразборчивое позвякивание металлических деталей – успокаивал ее, потому что в полутьме легко было представить, что здесь, в этом людском муравейнике, город не изменился за двести лет. Плутая в лабиринте тупиков и безымянных улочек, она не видела ни многоэтажек, ни бетонных памятников, ни стеклянных статуй; под покровом ночи обветшание зданий становилось не так заметно, и город казался мягче, человечнее.

Дальше к северу, на старой площади, было тихо и пустынно, колоннады огромных зданий погрузились в глубокий мрак. Солдаты, которых Маргарет видела раньше, исчезли, их сменили люди, пытавшиеся найти место для ночлега. Внезапно ей захотелось домой, и она обрадовалась, что идти осталось недолго. Она мечтала о холодном душе, о современном американском душе с мощными струями воды, которые смоют пыль и грязь с волос и с лица, от которых кожу будет приятно покалывать, но знала, что ей придется стоять под вялыми ручейками самодельной конструкции из шланга и лейки. Вода в тонкой трубе будет тепловатой, прогретой солнцем, но все равно это будет приятно. А потом Маргарет выпьет виски, неразбавленного виски, ляжет спать и забудет о сегодняшнем дне, обо всем на свете.

Она торопливым шагом преодолела последний отрезок пути и добралась до низенькой металлической калитки перед домом. Услышала, как звонит вдалеке телефон в ее доме, и бегом пересекла двор, нащупывая в темноте ключи. Только оказавшись почти у самой двери, она вдруг поняла, что не одна: на ступеньках кто-то лежал. Это был мальчик-подросток, скорчившийся почти в позе эмбриона. Маргарет сделала еще шаг и увидела, что он спит. Потревоженный настойчивой телефонной трелью, мальчик зашевелился, неловко заерзал; на его белой футболке крупными буквами было написано «БЕРКЛИ». Сомкнутые веки трепетали, будто ему что-то снилось.

6

Однажды, вскоре после того как ему исполнилось тринадцать, Адам сбежал из дома. Тем утром, проснувшись, он решил, что отправится искать мать.

В последние несколько недель он был сам не свой. Его выводила из себя любая мелочь: мяуканье толстого белого кота за окном, скрип кровати, раздававшийся каждый раз, когда Адам поворачивался на слишком тонком матрасе, дверца шкафа, никогда не закрывавшаяся до конца, – все, чего он прежде не замечал. Раздражал его и Карл – своей прихрамывающей, косолапой походкой, розоватой бледностью кожи, которая особенно бросалась в глаза на фоне тусклого зеленого пейзажа, а больше всего тем, что иногда он бормотал себе под нос непонятные слова на непонятном языке и даже этого не осознавал. «Я что, опять сам с собой разговаривал? – спрашивал Карл, откашливаясь и пытаясь рассмеяться всякий раз, когда замечал, что Адам недовольно смотрит на него. – Это просто дурацкое стихотворение, я его с давних времен помню». Но его слова не имели никакого значения, потому что Адам хоть и пытался не обращать внимания, но, как только раздавался этот отвратительный полушепот, ощущал в голове что-то неприятное, словно легкое покалывание, которое быстро превращалось в горячую, почти обжигающую волну и распирало череп изнутри, особенно сильно давя на глазницы. Он больше не мог читать, не мог сосредоточиться ни на чем, и давление в голове становилось настолько нестерпимым, что приходилось прятаться к себе в комнату. Но и там, лежа на кровати и закрыв лицо подушкой, он все равно слышал голос Карла.

Музыка Карла, будто соучастница преступления, вскоре тоже начала раздражать Адама. Неважно даже, что это была за музыка: стоило Карлу подойти к проигрывателю, как спина Адама деревенела. Скрипки, которые до этого приводили его в восторг, теперь звучали резко и визгливо; оперные голоса,