заткнуть каждый рот в Москве. Но я могу дать им зрелище, которое заставит их замолчать. Вор Петрушка… он не просто пленник. Он — мой главный козырь. Его казнь будет не просто наказанием. Это будет урок. Урок для всей Москвы, что бывает с теми, кто крадет чужое имя! Могила Дмитрия в Архангельском соборе — это одно. А виселица для Петра на Лобном месте — это другое».

Я повернулся к Воротынскому. Взгляд мой, должно быть, стал ледяным.

— Иван Михайлович!

Старый боярин выпрямился, ожидая приказа.

— Хватит вору Петрушке небо коптить и казну нашу жрать. На Лобном месте сколотить высокую виселицу. Чтобы видно было с другого конца площади. А завтра по утру повесить при всем честном народе.

Я обвел взглядом всех присутствующих, чтобы они поняли — это не обсуждается.

— И пусть дьяки кричат во весь голос, за что его вешают. За самозванство. За воровство имени. За кровь, что он пролил. Пусть Москва видит, каков конец каждого, кто посягнет на трон и на порядок.

На суровом лице Воротынского мелькнуло одобрение. Он сурово кивнул. Этот приказ был ему по душе.

— И второе, — я повернулся к Власьеву. — Чтобы унять слухи о пустой казне. Всем стрельцам, что со мной в походе были, — по рублю на брата. Всадникам — по полтора. Семьям погибших — по пять рублей.

Власьев ахнул. Его лицо, только что порозовевшее от надежды на шуйские деньги, снова стало белым.

— Княже! Да мы ж казну… мы ее опустошим до дна! Мы не дотянем…

— Выполнять! — отрезал я. — Войско должно знать, что служба — это не только кровь проливать, а еще почет и богатство. Что о семьях погибших за веру мы позаботимся и не бросим. А казна, Афанасий Иванович, скоро пополнится.

Я посмотрел на Скопина-Шуйского.

— Михаил Васильевич. Перед отъездом. Казаков определить пока на постой в Рогожской слободе. Елисей и Василий Бутурлин за ними присмотрят, пока ты в Шую ездишь. А как вернешься — займешься ими. Сделаем из них полк.

Скопин, получивший второе ответственное поручение за утро, поклонился низко, его глаза блестели.

Я повернулся к Власьеву, который все еще стоял у стола.

— Афанасий Иванович, мы тут о деньгах да о ратях… А что Собор? Срок близится. Народ-то на Земский сбор съезжается?

Дьяк тут же подобрался, его деловитость вернулась.

— Съезжаются, княже. Слава Богу, съезжаются. Из Рязани прибыли выборные, из Твери. Новгородцы здесь, Смоляне… Нижегородцы твои, опять же, прибыли с тобой. Делегаты от духовенства, от служилого люда… Многие уже в Москве, ждут.

Я удовлетворенно кивнул, но Власьев тут же нахмурился, добавив ложку дегтя:

— Только до даты Собора, что мы назначили на конец июля, осталось чуть меньше четырех седмиц. А многие еще в пути. Да и те, что здесь, княже… — он понизил голос, — … робeют. Не знают, куда приткнуться. Вот они и жмутся по подворьям, боятся нос высунуть.

Я резко выпрямился.

— Это непорядок.

Мой голос прозвучал тише, чем я ожидал, но от этой тишины бояре — Воротынский, Одоевский, Хованский — напряглись.

— Это — наши гости. Важнейшие люди земли Русской. И они должны чувствовать себя здесь хозяевами, а не сиротами, загнанными в угол.

Я посмотрел на Волынского, как на главу Стрелецкого приказа, и на Власьева, как на главу приказов гражданских.

— Значит так. Первое: всем, кто уже прибыл — немедленно выделить постой с удобством. Не по избам тесным да промерзлым, а на подворьях что поприличнее. Тех же Шуйских, Головиных — палаты у них теперь пустуют. Расселить! Второе: еду и питье поставлять им с государевой кухни. Достойную еду! Хлеб белый, мясо, меды. Чтобы не по кабакам харчились.

Я сделал паузу и обвел бояр тяжелым взглядом.

— И передать особо, что об этом князь Андрей Старицкий позаботился.

Я видел, как переглянулись Одоевский и Хованский. Они-то мой ход поняли. Это была не просто забота. Это была прямая, неприкрытая покупка лояльности. Пока одни бояре будут плести интриги и пускать слухи, я буду кормить и греть тех, кто будет решать мою судьбу.

— И третье, — закончил я, снова обращаясь к Власьеву. — Мне нужны списки. Кто и из каких городов прибыл. А кто еще нет. Я должен знать, вся ли земля будет на Соборе представлена.

На мои слова Власьев переглянулся с Воротынским и отвесил поклон. Я же махнул рукой показывая, что народ может расходиться.

«Ну вот. Кажется, дыры залатал», — я потер уставшие глаза. «Казнь вора и жалованье войску успокоят город. По крайней мере, на время. Деньги на пополнение казны — в пути. Наемники подождут… А вот слухи… о живом Дмитрие… и о Бельском… Этих просто словами заткнешь. Тут дело посерьезнее будет».

Дверь за последним боярином — кажется, это был Волынский — закрылась. В кабинете, пропитанном запахом воска и ночной тревоги, остались только самые близкие.

Я потер виски. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. Дед Прохор мрачно сидел на лавке, дядя Олег стоял у окна, глядя в темноту. Дядя Поздей рассматривал свой кулак, а Прокоп так и стоял возле стеночки и не отсвечивал, видимо считая себя лишним.

— Мнишеки — это наша головная боль. Как они себя вели, пока меня не было? — уставился я на Прокопа.

Он мрачно усмехнулся.

— Тихо, княже. Как мыши под веником. Боятся. Пан воевода все о пощаде лепечет. Просится домой, клянется, что и думать забудет про Москву.

— А дочка его?

Лицо Прокопа тут же стало жестким.

— А вот дочка его… Марина… эта — змея. Молчит, смотрит волком, но не сломлена. Ждет. — Он понизил голос. — Поляки, что в Кремле остались, пытались к ней весточку передать, да мы поймали одного. Так что глаз да глаз за ними нужен.

Я кивнул. Ожидаемо. Эта пани еще доставит мне хлопот.

Тут в разговор вмешался дед Прохор. Он не смотрел на меня, а буравил взглядом столешницу, но я знал — его слова обращены ко мне.

— К Василию Шуйскому по утру пришли, — прохрипел он. — А он и мертв.

Он поднял на меня свои старые, внимательные глаза.

Я медленно кивнул, встречая его взгляд.

— Помер пес, да и черт с ним, — ответил я так же тихо. — Собаке собачья смерть. А что болтают… — я махнул рукой, — … так поболтают и