членов Совета главное — убежденность в необходимости отстранить шаха от власти и непримиримая вражда к коммунистическим идеям. Состав этой организации вплоть до ее роспуска оставался тайной, да и потом у исследователей осталось много вопросов по поводу принадлежности к Совету той или иной фигуры.

15 января 1979 года

С членами только что сформированного Совета исламской революции в контакт вступили представители военного командования, предложив провести переговоры. Об этом станет известно только через полтора года, но для удобства повествования такую деталь стоит включить в этот дневник, не претендующий на изложение событий в той последовательности, в которой они становились достоянием гласности.

Как рассказывал позднее аятолла Бехешти, предложение генералов было передано в Париж Хомейни, и через его сына Ахмада поступило «добро» на переговоры. Помимо Бехешти, во встречах принимал участи и Базарган. О чем там шла речь, сейчас сказать трудно, но результат был налицо.

То ли под влиянием рекомендаций Хайзера, то ли по согласованию с новоиспеченным ревсоветом начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Аббас Гаребаги объявил, что армия не предпримет попытки государственного переворота и после отъезда шаха. Генеральское обращение, однако, не содержало отказа от расстрелов демонстраций и подавления массовых выступлений. Военное положение в главных городах отменено не было.

Бурное развитие событий не могло не сказаться на иранских вооруженных силах, в которых я в 1970–1972 годах числился лейтенантом срочной службы, если верить нашивке на моей тогдашней полевой форме. Поступило первое сообщение о массовом присоединении военнослужащих к противникам военной администрации. На военно-воздушной базе Шахрох в Хамадане политическую голодовку объявили 2800 хомафаров.

Хомафар — звание в иранской военной авиации, присваиваемое квалифицированным техническим специалистам наземной службы, не имеющим офицерского диплома. Оно примерно соответствует нашему званию прапорщика. Молодые, грамотные и настроенные пореволюционному хомафары, как мы увидим дальше, сыграют ведущую роль в близком уже февральском восстании.

Объявивших голодовку поддержали почти сто тысяч хамаданцев, которые вышли на демонстрацию. Массовыми шествиями отметили это день жители Исфахана и Йезда. В Кермане убили американского полковника. В Пехлеви 15 000 демонстрантов подожгли здание отделения САВАК и несколько других госучреждений. В Резайе началась забастовка на местном радио и телевидении.

В Тегеране по призыву осмелевшего в последнее время Национального фронта в базарной Шахской мечети был проведен митинг. Выступившие на нем лидеры фронта Санджаби и Форухар обрушились и на шаха, и на Бахтияра. Но на фоне острых нападок на режим прозвучала мысль, которую все громче проповедует шиитское духовенство: население не должно давать предлогов к тому, чтобы столкновения между демонстрантами и военными можно было использовать как оправдание переворота и гражданской войны. Муллы пытаются несколько утихомирить население.

Что касается шаха, то о его нынешнем состоянии как нельзя лучше написал корреспондент французского еженедельника Le Nouvel Observateur:

«Находится ли шах все еще в своем дворце Ниаваран или он уехал — этот вопрос здесь больше никого не интересует. Отныне это маловажная историческая деталь. Самый могущественный монарх мира, который хотел творить историю по собственному усмотрению не только в своей стране, но и в целом регионе, провалился, как плохой актер, который слишком долго оставался на сцене, хотя ему уже нечего было сказать. Теперь уже не он сам, а американец Сайрус Вэнс объявил миру о его отъезде.

В самом деле, вот уже два месяца шахиншах является не чем иным, как тенью, бродящей между различными группировками двора и армии, которые знают, что конец близок, и ожесточенно оспаривают друг у друга непонятное будущее. Самовластный государь, который в течение 25 лет заставлял дрожать все окружение, превратился всего-навсего в усталого, охваченного горечью человека».

16 января 1979 года

Страшно трудный, наполненный впечатлениями день. День, который вошел в иранскую историю.

С утра я договорился о встрече с Мехди Базарганом. Будущий премьер-министр, которого часто называют «муллой без чалмы», заканчивал утренний намаз в домашней мечети, и мне пришлось немного подождать. Интервью велось главным образом вокруг миссии, возложенной на него аятоллой Хомейни — обеспечение страны топливом. Он рассказал, как со второй или третьей попытки смог уломать забастовщиков на юге, и Тегеран сейчас получает до семидесяти процентов необходимого ему бензина, мазута и керосина.

Действительно, очереди стали намного короче. Кроме того, Базарган сформировал рабочую группу и с ее помощью начал переговоры с бастующими железнодорожниками о подвозе в столицу топлива и продовольствия.

Собеседник мой торопился двинуться в сторону университета, и часть пути от его квартиры за территорией советского посольства мы проделали вдвоем. Сухонький, очень маленького роста 70-летний Базарган шел пешком, несмотря на студеный ветер и неблизкую дорогу. Ни единого доброго слова о соседней стране — Советском Союзе ‒ я от него не добился, как не добился и мнения о политическом будущем Ирана. К советскому журналисту он отнесся с плохо скрываемой злостью, хотя перед западными корреспондентами при встречах прямо-таки лебезил.

Едва я успел после такого интервью добраться до корпункта, как подоспела важная информация. Парламент вынес вотум доверия правительству Бахтияра. Обсуждение его программы длилось 15 часов, да и число голосов «против» оказалось рекордным: 43 депутата меджлиса и один сенатор. Такой оппозиции не было даже у правительства генералов во главе с Азхари.

Дождавшись окончательного утверждения Бахтияра как премьер-министра, шах наконец покидает Иран. В час дня Мохаммад Реза Пехлеви в сопровождении шахини Фарах и главы протокольного отдела двора Афшара поднялся в Мехрабаде на борт личного «боинга», носящего название «Шахин» («Сокол»), сам сел за штурвал и взял курс на Египет. Там, в Асуане, его уже ждал старый друг президент Анвар Садат. Началось второе изгнание последнего иранского шаха (после первого бегства от народных выступлений в 1953 году его вернули на родину американцы, организовавшие военный переворот).

В Мехрабаде шаха и шахиню провожали Шапур Бахтияр, председатель сената Мохаммад Саджади, министр двора Алиголи Ардалан, высшие военачальники. Какой-то офицер свиты бросился на асфальт и стал целовать шаху ноги. Шахиня прослезилась, шах скривился, но до рыданий не дошел. Он демонстративно нес с собой в бело-голубой лайнер только мешочек с горстью иранской земли.

Мне не раз бывало стыдно за собратьев по перу, особенно не жаловал я любителя красивых фраз Мэлора Стуруа. В материале «Известий» мэтр советской журналистики в красках описал, как шах вылетел из Тегерана на маленьком частном самолетике, а за ним летел огромный «боинг», доверху груженый золотом и «горой брильянтов». Стуруа даже назвал этот самолет «пещерой Али-Бабы» и на этом построил всю статью, обвинив шаха в ограблении страны.

На самом деле шах никаких баснословных сокровищ с собой