них понял, что Василий Андреевич знает досконально, за что он борется, чего хочет. А они до сих пор слепо шли на поводу у людей, которые, если не заблуждались, то обманывали их самым бессовестным образом. И выходило так, что надо было, не откладывая надолго, все взвесить и сделать какой-то бесповоротный и окончательный выбор.

И в эту минуту молчавший все время Каргин с особой отчетливостью понял, что здесь, в этой комнате, рушатся сейчас его последние надежды, что становится он все более и более одиноким в своем желании все оставить в жизни по-старому.

Ладушкин спросил Василия Андреевича, что же он советует делать.

– Мой совет один: если хотите, чтобы кончилась скорее гражданская война, чтобы ушли от нас не солоно хлебавши все интервенты, – поднимайте здесь восстание и переходите к нам. Если хотите, мы пришлем к вам на помощь пять-шесть наших лучших полков. И если вы решитесь на этот шаг и чистосердечно будете служить вместе с нами нашей советской родине, мы простим и забудем ваши прежние грехи и заблуждения. Сейчас вам, станичники, еще не поздно искупить свою вину. Это я говорю абсолютно всем присутствующим здесь.

– Ладно, подумаем, – сказал Ладушкин.

Кибирев и офицеры угрюмо молчали. Каргин уткнулся лицом в ладони.

– Подумайте, это никогда не вредно, только думать правильно – не значит думать долго, – вставая, проговорил Василий Андреевич. – Уже поздно, и нам пора ехать. Надеюсь, что никакой попытки расправиться с нами или задержать нас вы не сделаете? – Он посмотрел в сторону Каргина и Кибирева.

– Конечно, нет, – надменно бросил Кибирев, хотя именно о том и думал.

С лихорадочной быстротой он обдумывал план захвата Василия Андреевича. Это была единственная возможность оправдать перед контрразведкой свое участие в заговоре. Те же самые мысли копошились и у Каргина, который горько досадовал и на себя, и на Кибирева за то, что затеяли они эти переговоры. Каргин не сомневался, что Василий Андреевич многих заставил поверить себе, и он со злобой думал про этого лобастого и ничем невозмутимого человека, который знал, что делал.

А Василий Андреевич не спеша оделся, отвесил всем общий поклон и, сопровождаемый Романом и Лукашкой, вышел из зала, оставив своих собеседников в великом смятении.

31

План переворота был разработан заговорщиками еще до встречи с Василием Андреевичем. Предполагалось осуществить его в ночь на шестое февраля. Расклеенные по городу афиши извещали, что в ту ночь в доме офицерского собрания будет поставлен спектакль, после которого начнутся «танцы до утра». Кибирев с отдельной сотней должен был окружить офицерское собрание и арестовать в нем семеновских и японских офицеров. В это же время Каргин и Андрон Ладушкин со своими сотнями, два дивизиона Четырнадцатого полка, Восьмой казачий полк, Чалбутинская и Олочинская дружины должны были напасть на японцев, расквартированных в городе. Японцев же, которые находились на сопках, оставляли до утра. В случае успешного переворота в городе они при любых обстоятельствах должны были погибнуть или сдаться. Батарейцы обещали разнести их избушки с первых же снарядов. Остальное довершил бы суровый горный мороз.

Но встреча с Василием Андреевичем показала, что участники заговора тешили себя совершенно несбыточным, воочию убедились они, что партизанами руководят большевики. Это сразу же заставило всех офицеров отказаться от переворота. Охладели к нему и Каргин с Кибиревым и без конца раскаивались в том, что на переговоры с Василием Андреевич пригласили слишком много людей. Многие дружинники после этого стали всерьез подумывать о том, чтобы перейти к партизанам. Офицеры же порвали с Кибиревым всяческие сношения и поглядывали на него довольно косо. В любую минуту он и Каргин ждали предательства с их стороны. Каргин предлагал ему бросить все и бежать за границу, но он почему-то не решался на это.

А четвертого утром случилось то, чего они так боялись.

Восьмой и Четырнадцатый полки были подняты по тревоге и ушли из города на Орловскую. Сразу же после их ухода в улицах появились японские патрули. На выездах из города встали заставы. С крыши здания, где находился японский штаб, начали передавать флажками какие-то сигналы на Крестовку и другие сопки. Каргин и Ладушкин приказали своим сотням заседлать лошадей и скрытно выставить часовых. Предусмотрительный Андрон распорядился в занимаемой им усадьбе разобрать несколько заборов, чтобы приготовить на всякий случай прямую дорогу за город.

Каргин, изнывавший в неведении, послал двух дружинников на квартиру к Кибиреву. Сам он пойти туда не рискнул. Дружинники вернулись в сумерки и сообщили: Кибирев арестован еще ночью вместе с женой, отдельная сотня только что разоружена японцами.

Каргин немедленно перевел половину дружинников своей сотни в усадьбу к Ладушкину. Там он сказал казакам:

– Не все вы, братцы, знаете, что происходит. Хотели мы японцам и нашим отпетым карателям устроить жаркую баню и взять власть в свои руки. Только не выгорело это. Сейчас мы оставляем Завод. Тот, кто хочет остаться, пусть остается. Мы будем с боем прорываться через заставу.

– А куда же пойдем? – спросил Егор Большак.

– Должно быть, за границу.

– Ну, тогда нам не по пути. Я в другое место попробую податься.

Остаться пожелало человек тридцать. Они разъехались по своим квартирам, расседлали лошадей и попрятались по домам. С остальными Каргин начал через дворы выбираться на задворки, к кустарникам. Там уже дожидался его Андрон со своей сотней, которая уходила вся до одного человека.

Посовещавшись, решили прорываться в конном строю через заставу на перевале.

Японец-часовой на заставе, завидев их, выстрелил в воздух. Из избушки начали выбегать и ложиться в цепь японские солдаты. Мешкать было нечего. Каргин вырвал из ножен шашку и скомандовал:

– За мной, братцы!

Японцы, не успев выкатить пулеметов, встретили сотни ружейным огнем. Но успели они дать только два залпа. Дружинники доскакали до них и начали гоняться за ними по кустам, рубя шашками, топча конями. Скоро вся застава была уничтожена.

Но далось это недешево. Сотни потеряли больше тридцати человек. Одним из них оказался смертельно ранненый в грудь Капитоныч.

Когда его сняли седла и стали расстегивать полушубок, чтобы перевязать, Капитоныч сказал:

– Не надо. Сейчас помирать буду. Поезжайте с Богом да не поминайте меня лихом.

На губах его показалась кровь.

Проскакав от Завода верст восемь по направлению к Аргуни, Ладушкин спросил Каргина:

– Куда уходить будем? По-моему, одна дорога к партизанам. Виноваты мы перед ними, да покорную голову, как говорится, меч не сечет.

– Нет, я, Андрон, к партизанам не пойду. Меня они не пощадят.

– Так куда же ты думаешь?

– За границу.

– Ну, значит,