и ладной» получилась песня. А через месяц ее распевала вся партизанская армия, давно тосковавшая о своей собственной песне. Четыре года прошло с тех пор!.. Много раз слышал Роман свою песню на Шилке и на Амуре, под Волочаевкой и Читой. Но никогда она не утешала его так, как утешила теперь.

«Славно, черти, поют», – подумал он, встряхнувшись, и заторопил коня, чтобы поскорее увидеть ребят.

И он увидел их. Они шли навстречу ему, босые, в белых и красных рубашках, в заломленных набекрень картузах, с деревянными ружьями за плечами. Завидев его, ребятишки разом смолкли и, сойдя с дороги, остановились.

– Здорово, молодцы! – приветствовал их Роман. – Куда путь держите?

– Горный лук рвать, – ответил самый бойкий парнишка в расстегнутой кумачовой рубахе и, хитро прищурившись, добавил: – А я тебя узнал, дядя. Ты ведь Роман Улыбин?

– Верно. А вот я тебя узнать не могу. Чей же ты будешь?

– Прокопа Носкова.

– Ну а вы чьи? – обратился Роман к остальным, и в ответ посыпались знакомые фамилии Мунгаловых, Лоскутовых, Пестовых, Косых, Назимовых. Поговорив с ребятами, спросил, не знают ли они, где живут теперь его мать и братишка Ганька.

– Знаем! – закричали ребятишки все вдруг. – Живут они в кустовском доме. Ганька-то теперь комсомольский секретарь. Спектакли с комсомольцами ставит, да только нас не пускает. «Маленькие еще», – говорит.

– Да что вы говорите! – обрадовался Роман. – Ну, спасибо. А Ганьку я попрошу, чтобы он вас на спектакли пускал. Задаваться ему шибко нечего, – и, распрощавшись с ребятами, поехал дальше.

Первое, что он увидел в Царской улице, был красный флаг над чепаловским домом. Над окнами дома, выходящими на улицу, были прибиты большие железные вывески: «Мунгаловский сельский совет», «Мунгаловская изба-читальня». «Интересно, кто в сельсовете у нас», – подумал Роман и придержал коня, глядя на распахнутые настежь окна той половины дома, где, как он знал, находилась прежде спальня Сергея Ильича. Он увидел там сидевшего за столом чернобородого человека в защитного цвета рубахе. Человек заметил его и подошел к окну. Приглядевшись, он в величайшем возбуждении крикнул:

– Ребята, да ведь Роман приехал! – и прыгнул прямо из окна на улицу.

Роман ахнул от счастливого изумления.

Он узнал Семена Забережного и, соскочив с коня, бросился к нему навстречу.

Пока они обнимали и разглядывали друг друга, из сельсовета прибежали Симон Колесников, Лукашка Ивачев и красивый, по-юношески угловатый парень, смутно напоминавший чем-то покойного деда Андрея Григорьевича.

– А это кто? – спросил Роман у Семена.

– Вот тебе раз! – расхохотался тот. – Родного брата узнать не можешь.

– Да как его узнаешь, если он меня перерос, – глядя на счастливо улыбавшегося Ганьку, сказал Роман и протянул ему руку. – Ну, здорово, комсомольский секретарь.

– Здорово! – солидным баском ответил Ганька и тут же деловито осведомился: – Совсем или погостить приехал?

– На побывку, – ответил Роман.

А из кустовского дома, кем-то предупрежденная, повязывая на бегу полосатый платок, уже бежала мать. Она плакала и смеялась сквозь слезы, худенькая и совсем седая. Сиявшее над Мунгаловским солнце отражалось в ее глазах, которых не замутили все беды и вся горечь, что выпали ей на долю.

Примечания

1

Лес на северных склонах сопок.

2

Старинное казачье название монголов.

3

Шуумагай, хара! – Пошли, вороны! (бурят.)

4

ОМО – особый маньчжурский отряд, своего рода гвардия атамана Семенова, сохранившая свое название и знаки отличия с того времени, когда Семенов производил свои вылазки в Советское Забайкалье с территории Маньчжурии.