– Шибко-то не нахозяйствуем, – вмешалась в разговор Соломонида. – Быков у нас ни одного не осталось и коней только два, хромая сивуха да Митькин конь. На них не распашешься, доброй пшенички не покушаешь. Обернула война из куля в рогожу, будь она проклята. Ведь после того как убежал ты за границу, белые вконец нас позурили.

– Чего уж тут плакаться, – оборвал ее старик, – спасибо, что хоть в живых оставили.

Утром, на водопое, Каргин встретил Герасима Косых, до ухода белых скрывавшегося в тайге. Поздоровавшись с ним, Герасим хмуро спросил Каргина:

– Ну, как, в китайские подданные переходишь? – И, выругав его по матушке, сказал: – Мутили, мутили вы тут, сволочи, воду!.. Эвон сколько народу погубили, а теперь за границу подались свою шкуру спасать. Дураки мы были, что слушались вашего брата, как бараны за вами шли. В других-то местах почти никто не пострадал, а у нас в каждом доме сироты и вдовы. И все это из-за тебя да из-за Сергея Ильича.

– А я-то что плохого сделал? Я никого не предавал. Так что зря ты на меня несешь.

– Ничего не зря. Кто нас в дружину силком гнал? Не ты, скажешь? А теперь чистеньким себя считаешь? Глядеть я на тебя не могу!..

Каргину нечего было ему возразить, и он поспешил убраться с ключа. Вернувшись домой, он приказал жене и ребятишкам собираться, а сам стал запрягать коня. Митька тем временем поймал во дворе одну из оставшихся у них коров, надел на нее ременную оброть и вывел в ограду.

– Давай вяжи ее к оглобле, – сказал Каргин брату и пошел прощаться с отцом и сестрой. Через полчаса с накрепко закушенными губами оставил он свой дом. Серафима и ребятишки сидели на возу, а он шел возле телеги.

В Подгорной улице повстречалась им жена Никулы Лопатина, Лукерья. Серафима крикнула ей, утирая глаза платком:

– Прощай, Лукерья!

– Скатертью дорога, милая, – бойко ответила ей та. – Без вас тут воздух чище будет!

– Вот сволочь баба! – выругался в сердцах Каргин и погрозил Лукерье кулаком: – Не радуйся, лоскутница. Мы еще вернемся.

– А это вилами на воде писано! – прокричала ему вдогонку Лукерья.

…За хребтом мунгаловские владения кончились. Пошли земли крестьянских деревень Артемьевки и Георгиевки, жители которых все поголовно ходили в партизанах, и Каргин, осторожно оглядываясь по сторонам, стал все громче покрикивать на коня.

Под вечер в последнем перед границей крестьянском селе заехал он в крайнюю, самую бедную избу, чтобы попросить воды для детей, измучившихся от жары и жажды. Изба была без всяких пристроек, с развалившейся плетневой оградой, с крошечными окошками, наполовину заделанными берестой.

Стукнувшись головой о закопченную притолоку, вошел он в избу и увидел в ней невероятную нищету и запустение. На заплесневелом земляном полу сидел и грыз сырую картофелину ребенок грудного возраста в коротенькой, до пупа, рубашонке, черной от грязи. В углу, на деревянной рассохшейся кровати, среди невозможных лохмотьев качала на руках завернутую в тряпицу куклу белоголовая девочка лет шести. Такой же белоголовый мальчуган, года на два старше ее, сидел в кути на лавке и чистил картошку сделанным из литовки кривым ножом. Девочка с испугом, а мальчик с любопытством уставились на Каргина. Он поздоровался с ними и спросил:

– А родители где у вас?

– Мама на поденщину ушла, а тятя на войне. Он у нас партизан, – спокойно и с достоинством объяснил мальчик.

– Что же вы так грязно живете? – задетый той гордостью, с которой мальчуган упомянул об отце, продолжал допрашивать Каргин.

– Бедные мы шибко, оттого и живем худо. Мама у нас все время на работе, а мы с сестренкой прибираться не умеем. Мы еще маленькие. Вот когда побьют всех белых, вернется тятька домой, тогда и мы лучше жить станем. Я тогда учиться буду.

«Гляди ты, какой гусь! Рассуждает не хуже взрослого», – раздражаясь все больше, подумал Каргин. Он в эту минуту по особенному почувствовал страх за себя и за своих ребятишек, которых когда-то мечтал вывести в люди. Белоголовый оборванный мальчишка, живущий впроголодь, завтра может оказаться гораздо счастливее, чем они.

Каргин так расстроился от этих мыслей, что забыл, зачем очутился в избе. Вывел его из задумчивости вопрос мальчугана:

– А тебе что, дяденька, надо?

– А мне, брат, воды попить надо и ребятишек моих напоить. Они у меня в улице на телеге сидят. Вода-то у вас есть?

– Вон вода-то стоит. Черпай да пей, – показал мальчик на стоявшую у порога кадушку. – А ребятишкам ведерком зачерпни. Только ведерко не увози, оно у нас одно.

Каргин напился, зачерпнул полное ведерко и пошел поить детей.

Когда возвращал партизанским детишкам ведерко, что-то дрогнуло у него в душе, и он сказал им сквозь зубы:

– Счастливо вам… оставаться, ребятки.

Ночью он благополучно добрался до Чалбутинской и переправился на китайскую сторону.

36

В мае прошли по всему Приаргунью первые грозы. От обильных дождей прояснился насыщенный дымом весенних пожаров воздух, буйно взыграли речки, весело зазеленела земля. Не успел отцвести по лесам багульник, как распустилась в долинах черемуха. В осыпанных цветом ветвях ее от зари до зари распевали птахи; хмелея от терпкого запаха, брали взятки дикие пчелы. В горячей струящейся синеве смеялось от собственной щедрости солнце, таяли над хребтами пушистые облака, неугомонно шумели речки. Все живое радовалось и спешило жить.

Необыкновенно хорошо было в эти дни на душе у Романа Улыбина. После многих боев и походов возвращался он из Красной Армии к себе на родину. Беспокойное нетерпение не покидало его всю дорогу. От Сретенска ехал он днем и ночью, останавливаясь только затем, чтобы накормить коня. В притрактовых станицах и селах люди глазели на бравого, статного командира, как на диковинку. Вместо фуражки лихо сидела на нем защитного цвета богатырка с большой пятиконечной звездой. На гимнастерке были нашиты поперек груди широкие малиновые стрелы. Синие с кожаными леями галифе и хромовые сапоги со шпорами довершали его наряд. Возмужавший и загорелый, много повидавший за годы гражданской войны, мало походил он на прежнего Романа.

Ясным июньским закатом подъезжал он на потном, усталом коне к Орловской. Вокруг виднелись разбросанные на взгорьях и косогорах квадраты и прямоугольники пашен, нежно зеленеющие перелески. В придорожных кустах заливались на все голоса пернатые песенники, куковали на старых вербах кукушки. Усилившийся к вечеру аромат цветущей черемухи сладко тревожил и волновал Романа, будил в его памяти давно забытые весны.

У ворот поскотины догнал он босого, в подсученных штанах человека с большим пучком свеженадранного