class="p1">Но когда всё-таки зашёл, Наташу увидел первой. Она стояла посреди холла и разговаривала с кем-то из клиентов. Улыбалась, выглядела крайне любезной и даже счастливой.

Виталий почувствовал, как внутри что-то сжалось. Зависть. Да, это была странная, банальная зависть — оттого, что кому-то она улыбается, а ему не хочет…

Глава 24 Доносы…

Глава 24 Доносы…

Я заметила, что провокации со стороны Виты и Владиславы не просто продолжились — они усилились. Будто после каждой неудачи у них появлялось ещё больше злости и желания меня зацепить. Действовали они по тому же принципу, что и раньше, только становились изощрённее.

Дважды пытались обвинить меня в том, что в моём отделе пропал товар.

В первый раз Вита торжественно объявила об этом при всех, уже заранее глядя на меня с победной усмешкой. Я спокойно достала свои списки, аккуратно сложенные в папке, и показала позиции с её же подписями. Она побледнела, быстро пробежалась глазами по строкам и на мгновение растерялась. Владислава стояла рядом и хлопала ресницами, будто видела всё это впервые.

Во второй раз история повторилась почти слово в слово. Только теперь я уже даже не нервничала. Просто молча протянула документы.

И снова — стыд, неловкое молчание и поспешный перевод темы.

Вита явно забыла о том, что сама же когда-то подписывала эти бумаги.

Но, как ни странно, достаточно долго стыдиться они не умели.

Однажды Владислава попыталась подстроить скандал с клиенткой, намекнув ей, будто я завышаю цены и специально навязываю лишние вещи. Женщина возмутилась и потребовала объяснений. Я спокойно показала прайс, объяснила условия акции и даже предложила вариант подешевле. В итоге клиентка извинилась передо мной и ушла довольная покупками.

В другой раз Вита при всех начала придираться к моему внешнему виду, мол, я недостаточно опрятно выгляжу для такого бутика. Я тихо напомнила, что форма одежды у нас свободная, а замечаний по работе от клиентов у меня не было ни разу. Девочки переглянулись, а Вита только зло поджала губы.

Каждый раз они надеялись поймать меня врасплох.

И каждый раз я была готова.

Вита по-прежнему каждый вечер созывала нас для отчётности. Но если раньше она находила повод уколоть меня, то теперь словно язык себе прикусывала. Всё её недовольство и раздражение выливалось в сухие фразы и натянутые замечания.

Зато другие продавщицы вдруг стали у неё паиньками — идеальными, безупречными, лучшими сотрудницами на свете.

А я сидела и спокойно разглядывала ногти, когда она пыталась задеть мои чувства.

Внутри меня будто выросла броня.

Ни одно её слово больше не доходило до сердца.

После собраний мы расходились, и я спокойно шла домой.

В один из таких вечеров меня догнала Илона.

— Наташа, подожди, — тихо окликнула она.

Я обернулась.

Она шла быстро, чуть запыхавшись, с каким-то странным блеском в глазах.

— Я просто… — замялась она, потом выдохнула. — Я никогда не видела такой смелой женщины, как ты!

Я удивлённо посмотрела на неё, а она продолжила:

— Ты не боишься Виту. Совсем. Ты ей достойно отвечаешь, не прогибаешься и держишься очень уверенно… — она улыбнулась. — Я бы хотела быть такой же.

В её голосе было настоящее восхищение, без фальши.

Я немного недоверчиво оглядела её и вдруг поняла, насколько она наивная и бесхитростная.

Но назвать её подругой я, конечно, не могла. Она никогда открыто не становилась на мою сторону.

Однако я и не ждала дружбы.

Мы немного поболтали — о работе, о клиентах, о том, как тяжело иногда быть среди этих интриг. Потом попрощались, и я пошла к Свете.

И вдруг поймала себя на мысли, что чувствую себя совершенно иначе.

Не сломанной.

Не униженной.

А сильной.

Побеждающей.

Всё время приходилось быть начеку, но мне это даже нравилось.

Нравилось идти вперёд.

Нравилось становиться мудрее и умнее своих врагов.

Нравилось видеть, как их ловушки больше не работают.

Я больше не была той женщиной, которую можно загнать в угол.

И это ощущение придавало мне сил…

* * *

Виталий…

Прошло две недели с того дня, как Наташа вернулась к обычной работе в бутике. Виталий старался держаться отстранённо. Он почти не заходил в отдел верхней одежды, не задерживал на ней взгляд, погружался в отчёты и дела, убеждая себя, что так будет правильнее. Но мысли всё равно возвращались к ней снова и снова.

Утром в кабинет вошла Виктория с папкой в руках.

— Виталий Николаевич, я собрала жалобы за последние дни.

Он кивнул, не поднимая глаз от экрана.

— Оставьте на столе.

Она положила папку и, помедлив, добавила:

— В основном по одному сотруднику. По Наталье.

Внутри неприятно кольнуло.

— Вы свободны, — холодно сказал он.

Когда дверь закрылась, Виталий несколько секунд просто смотрел на папку, затем открыл её. Сверху лежал список фамилий — почти весь коллектив. Даже несколько человек из ювелирного отдела оставили свои отзывы. Он нахмурился и начал читать.

Жаловались на низкий уровень обслуживания, на то, что Наташа переманивает клиентов, влезает в чужие продажи, агрессивно навязывает товар, вводит покупателей в заблуждение, создаёт напряжение в коллективе, ведёт себя высокомерно и непорядочно. В жалобах от клиентов говорилось о чрезмерной настойчивости, о психологическом давлении, о том, что после покупок остаётся неприятный осадок. Формулировки были разные, но смысл один и тот же.

Он читал медленно, строку за строкой, и лицо его мрачнело всё больше. Если бы это написали один или два человека, он бы даже не задумался. Но здесь был почти весь отдел. И даже те, кто с Наташей едва пересекался.

Виталий откинулся в кресле и тяжело выдохнул.

Неужели правда?

В памяти тут же всплыла другая Наташа. Та самая, из детства. Прямая, честная, упрямая в своей принципиальности. Он прекрасно помнил, как пытался уговорить её соврать родителям — из-за проделок, из-за прогулов, из-за разбитых окон. И каждый раз она качала головой и говорила, что не может. Лучше наказание, чем ложь. Она всегда была такой. Иногда это его раздражало, но именно за это он её уважал.

И всё, что он сейчас читал, совершенно не вязалось с тем образом.

Но прошли годы.

Люди меняются.

Жизнь делает жёстче.

А вдруг она действительно стала другой?

Он снова посмотрел на стопку жалоб. Столько голосов против одной его памяти. И память вдруг показалась слишком слабым аргументом.

— Или это правда… — тихо произнёс он. — Или это массовое проявление ненависти…

И понять, что из