пытаясь высмотреть, что прячет брат. – Фиалку уже не узнаёшь?

– Пардон, фиалка, – Лука отодвинулся вместе со стулом, и, сжимая яйцо в створках потных ладоней, поднёс к лицу.

«А может, переделать в лодку? Красная лодка? Лодка на закате».

Алые пошлые губы извивались на уровне его губ. Так тупо ещё в школьном туалете малюют.

Водянистые следы полностью исчезли, но он угадывал невидимые черты, знакомые и манящие, и само это яйцо в тени ладоней показалось ему смуглым, скуластым, любимым.

Луке даже почудилась щекотка встречного дыхания.

– Покажи, – потянул за рукав Тимоша.

Дёрнувшись, Лука сжал яйцо, и раздался хруст.

– Не лезь! – он сжал сильнее, сминая и расплющивая. – Смотри, что ты сделал!

И тут же в дверь зазвонили.

Мама бросилась открывать, Тимоша – за ней, а её карандаш скатился и щёлкнул по полу, зелёный.

На столе остались незаконченный подорожник в окружении фиалок и медведь, разинувший драконью пасть.

– Кто там? Кто? Ой, это вы! – доносилось из прихожей, пока Лука счищал в ведро с ладоней раздавленное яйцо, убеждаясь, что глупая картинка пропала навек. – Благословите, отец Авель! Снимайте сапоги. Ой, вы босой… Вот тапочки, возьмите, пожалуйста.

Монах, стуча пятками, ворвался на кухню:

– Нагибайсь, болящий!

Лука склонил голову под благословение.

– Я думал, ты на одре издыхания, а у вас тут кружок изо.

Они улыбнулись друг другу, глаза в глаза.

– А откуда вы знаете, где мы живём? – спросил Тимоша тоном дознавателя.

– Тимофей! – возмутилась мама.

– Разведка доложила, – отец Авель наклонился к столу, над маминым яйцом, и постучал по нему когтем. – Чудо!

Лука посмотрел на маму и заметил в её лице спокойствие, словно она ожидала, что он явится.

Отец Авель взял Луку за плечо и жёстко помассировал, так что тот чуть не вскрикнул.

– Разгадай загадку. Что главное в слове «хворь»?

– Что? – громко спросил Тимоша.

– Первые буквы, – отец Авель засмеялся мелким бисерным смехом.

– Хэ-вэ… – протянул Лука и сообразил: – Христос Воскресе!

– Воистину воскресе! У нас всегда Пасха. Даже на Страстной. Нет возражений?

– Что вы будете, отец Авель? – спросила мама, открывая настенный шкафчик, – Есть чай из крымских трав, есть шиповник…

– Отдохни, матушка. Вон уже всё нолито, – он показал смеющимися глазами на стакан воды рядом с набором красок и напел, слегка покачиваясь: – Не падайте духом, жених галилейский… Христос наш Спаситель, налейте вина… Та-ак… – заглянул Луке в глаза, заговорщицки, уже без тени улыбки. – Раб Божий, можно тебя на разговорчик?

Лука ощутил тревогу и веселье:

– Можно.

Мама, ни о чём не спрашивая, проводила их мягким кивком.

– Тим, твоему медведю надо уши переделать, – услышал Лука, удаляясь по коридору.

13

Он вошёл в комнату первым и сел на измятую кровать.

– Давай к делу, – отец Авель заговорил смешливой скороговоркой, – твой батя меня прислал, хочет, чтоб я тебя исповедовал перед Пасхой. Ты как? – И, поймав неуверенный взгляд Луки, продолжил: – Понимаю, стрёмно.

Комнату заполняли сумерки, на потолке всё сочнее дрожали огни уличного движения.

– А ты прикинь, я не поп никакой. Обычный пацан, – отец Авель подошёл к дождливому окну и замер, следя за грохочущим трамваем. – Древние христиане так жили. Друг другу в катакомбах всё выкладывали. А сейчас… Стоишь ты перед попом, а он – хозяин надутый. Типа безгрешный. И ещё поучает. А честно как? А по-честному так. Ты ему: «Блудные помыслы, вожделею Маринку из класса». И он в ответ: «Бывает, брат мой, сам грешен, у меня порой такое же на Галину с клироса». Считай, квиты…

Лука слушал его с удивлённым вниманием.

– Та-ак, надобна епитрахиль… – отец Авель шагнул к Тимошиному стулу, снял со спинки махровое полотенце и повесил на плечо. – Сойдёт! Это больше для понтов тряпки всякие. Не в них Бог. Где у тебя свет?

– Что?

Он приблизился к дверям и хлопнул по выключателю.

Зажглась люстра.

Отец Авель встал напротив Луки и широко, раскидисто перекрестился.

– Боже, милостив буди нам грешным! – Лука начал слезать с кровати, но был остановлен взмахом руки: – Сиди, не рыпайся, болящий… Ну и как там в лесу?

– Мокро.

– Помню, у нас один тоже в лес сбежал.

– В монастыре?

Отец Авель пропустил вопрос и, приглушив голос, начал рассказывать:

– Он ночью вышел на звёзды посмотреть, отогнул лист забора – и в лес. Ходил, плутал. И всё равно к нам вернули. Полгода оставалось, накинули ещё пять.

– Вы сидели? – догадался Лука.

– Христос сидел и нам велел, – монах пластично нагнулся, опершись пятернями в колени, и оказался с Лукой вровень. – И апостолы…

– За что вас?

– Ты же знаешь эти суды. Ничего со времён Пилата не поменялось. – В коридоре раздался чем-то озабоченный голос мамы, и он добавил ещё тише: – Наказал одного нехорошего человека.

– Наказали? – вежливо переспросил Лука.

– Наказал. В жизни иногда приходится. Знаешь, как пророки всех мочили? Если кто провинился, вместе с карапузами в расход. Блажен иже воздаст тебе воздание твое… И разбиет младенцы твоя о камень…

– Это же Ветхий Завет, – не согласился Лука.

– А что, не священный? Исус-то, он и сам бичом гонял скотов двуногих. Думаешь, им не больно было? Кровища небось хлестала. А если кого из нынешних, кто при храме, бичом по шее? – отец Авель задрожал в чуть слышном смехе, вообразив такое зрелище.

– Меня учили любить людей, – сказал Лука, чувствуя, что фраза получается деревянной.

– Кто?

– Как кто? Папа с мамой.

– А! – монах улыбнулся во весь рот. – Про это тоже сказано. Аще кто не возненавидит отца своего и ма…

– За что мне их ненавидеть? – перебил Лука.

Монах замурлыкал какую-то разбитную мелодию.

– Не всякому духу верь… Я тебе ещё чего расскажу, только тайну исповеди не забывай. Твой черёд…

– Мой?

– Выкладывай!

Лука вопросительно поднял бровь.

– Свои секреты…

Лука смотрел на него снизу вверх. В углах насмешливых глаз затрепетали морщинки.

– Ладно, живи пока. Какие там у тебя грехи… Небось как у всех ребят. Дурачиться да дунячиться… – он комично встряхнул кулаком, от чего Лука ощутил прилив смущения и опустил взгляд. – Эй! Всё нормально! На то мы и люди, чтобы грешить. Не согрешишь…

– Не покаешься, – опознал Лука пословицу.

Отец Авель стал вышагивать по комнате, от потемневшего мокрого окна к белой двери, и назад, с руками за спиной, скованными невидимыми наручниками.

Лука, как заворожённый, следил за его движениями. Его бронзовое лицо на миг показалось безумным, чёрная борода вилась, как у древнего пророка или кубинского партизана.

Отец Авель подошёл к компьютерному столу.

– О! – погладил по толстой книге в чёрной обложке с золотым оттиском креста. – Читал?

Лука утвердительно хмыкнул.

– Ты попов не слушай. Всё сам! Хочешь