набок, она открыла пасть, пытаясь перекусить ветку, и стала отрывисто чавкать.

Отец ничего не замечал, увлёкшись своей речью. «Ей витаминов не хватает», – объясняла мама Чичину жадность до верб, но Лука хорошо чувствовал любимицу: неважно, с мышью она расправлялась или с вербой, дело было в игре, а не в поедании невкусного комочка.

– …и телесно сгнить, – закончил папа длинную фразу. – Но хуже любой заразы – муки вечные и тьма кромешная, там будет плач и скрежет…

«Зубов», – мысленно подхватил Лука, и тут раздался скребущий звяк – это кошка, надавив лапами, сдвинула тяжёлую вазу, едва не опрокинув.

– Бесстыдница!..

Отец Андрей метнулся к столу, схватил растерянную Чичу за шкирку, отчего та подвисла, как удавленная, с закатившимися раскосыми глазами, пронёс к дверям и швырнул в коридор, откуда вместе с шумом падения донёсся её жалобный вскрик.

15

Они ехали полупустой субботней вечерней Москвой в полном молчании.

Лука чувствовал себя повинным в этом молчании. Но винил не себя, а тех, кто вёз его. Он отравил им праздник, а они ему жизнь.

Всегда желанная ночь впервые для него была постыла. Напряжение держалось во всём теле, и каждый подскок гулко отзывался в груди. Лука вжался в дверь, скрестив руки, слушая однозвучное тарахтение, и думал о том, что иногда дверь открывается на ходу. Может быть, он выпадет и расколется об асфальт.

Само движение от дома к храму знакомым маршрутом по набережной мимо подсвеченной багровой стены и мерцающей реки всегда означало радостное начало праздника, как бы предвосхищение крестного хода, но сейчас Луку занимало совсем другое. Его, как вещь, перемещали из точки в точку. Та же чужая воля лишила его Леси.

Они вытолкнули её и требовали это принять с облегчением и благодарностью кающегося грешника.

Но он ничего не принимал. Сильнее стыда перед Лесей было обречённое отупение, как если бы её убили.

Сколько себя помнил, он слышал, что Пасха – праздник любви, побеждающей смерть. А его везли отмечать убийство любви. Все эти люди в машине – папа, мама, брат, Надя – были убийцы. Они сделали его соучастником. И он дышал с ними одним воздухом. Он молчал их общим молчанием. Чтобы потом взорваться криками, лобызаться, улыбаться, пировать…

И в этом грядущем, обязательном, предначертанном веселье тоже было предательство и умертвление его чувств.

«Почему я Лука?» – спросил он себя, не расцепляя скрещенных рук, и под курткой сквозь свитер вонзил пальцы между рёбер. За что мне это смешное редкое имя? Почему я не Саша или Дима? Или даже какой-нибудь Владислав. Мне мою жизнь навязали. Если бы у меня были нормальные родители, ничего бы не случилось. В моём возрасте все ребята влюбляются и встречаются с девочками, имеют отношения, и родители умиляются и дают добрые советы. А меня взяли в заложники с самого начала, с колыбели, да нет, прямо с зачатия, и всё должно быть мучительно и бредово, так, как только им угодно. Правильно Леся сказала: «Психи». Извращенцы… Они были бы рады, если бы я в монастырь ушёл.

При резком повороте с Моховой на Воздвиженку Тимоша, заваливаясь на Луку, прошептал что-то. Лука не расслышал что, но наверняка гадкое.

Нет, не так раньше въезжал он в Пасху.

Вне зависимости от того, была ли Пасха ранней или поздней, эта священная ночь всегда означала приход весны и будоражила, хотя бы потому, что можно было всю ночь не спать. А спать и не хотелось. Глаза расширялись сами собой, и раздувались ноздри.

Пасха действовала на Луку, как валерьянка на котёнка. Ему всё время хотелось двигаться. Его возбуждало преддверие службы, когда полицейские вставали на улице возле арочных ворот, и чёрно-золотая плащаница покоилась на высоком аналое посреди храма, и отец, в белом облачении, читал канон ещё скорбным голосом, но еле сдерживая торжество: впереди была сказочная ночь напролёт с алтарём нараспашку. Народ стекался, заполняя храм гулом и шарканьем, белыми рубахами и алыми косынками, красивыми платьями и пиджаками. Лука носился туда-сюда, как весенний ветерок, звучно приветствуя знакомых и благодушно кивая незнакомым по праву сына хозяина, созвавшего гостей в сияющий чертог. Он выскальзывал на воздух и забегал в приходской дом, в просторную столовую, полную запретного аромата: длинный стол был уставлен куличами и пасхами, среди которых стояли плетёные корзины с крашеными яйцами и кувшины с какао. Здесь же торопливые, изнурённые постом женщины-стряпухи нарезали бесконечные бутерброды с докторской колбасой и сыром. Так уготовлялся пир, который закатывали на рассвете под сводами храма для всех желающих богомольцев…

Но сегодня всё было по-другому.

Вернее, всё было так же, но не для Луки.

Он прошмыгнул в алтарь, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, словно все уже прознали о его позоре.

Облачившись в белоснежный стихарь, Лука остался в алтаре.

Он не рассекал по храму и не проведывал яства, он стоял у форточки, лицом к решётке, за которой дышала темень.

Он выложил телефон на подоконник и вернулся в вацап-переписку с Лесей, пальцем карабкаясь выше и выше. Здесь были их фотки, сброшенные друг другу, но больше Лесиных, поскольку Лука то и дело отправлял ей её же фотографии, снятые им когда-то, и этим показывал, что думает о ней, а она часто не помнила их и удивлялась: «Откуда у тебя?»

Остановился, увидев присланное ею всего-то неделю назад сердечко. Посмотрел на это неживое сердце с недоумением и вдруг уронил длинную слезу.

Слеза мутно расплылась на дисплее, и сердечко под ней заблестело, как капля крови.

Поверх упала бесшумная тень.

Лука обернулся. Перед ним стоял отец Авель с празднично расчёсанной бородой и блестящим, словно умасленным лицом.

– Это… Это на ладан, – у Луки по крыльям носа неудержимо пробежали новые слёзы.

– Аллергия, – подсказал отец Авель, с проворностью фокусника выдавая с ладони чистый, сложенный вчетверо платок. – У меня на свечи бывает.

Лука, не понимая: подтрунивают над ним или утешают, всхлипнул, заглянул в крахмальную белизну и тихо высморкался.

– Ничего, все мы воскреснем, – отец Авель широко улыбнулся и пошёл облачаться.

Лука не понял почему, но стало легче.

Он провёл чудодейственным платком по экрану, собирая влагу, засунул телефон в карман с непонятным довольством, так, если бы Лесино сердечко получил только что, и опять направил лицо к форточке.

За стёклами всё так же стоял вечер, но это была сладкая хмельная чернота с намёком на багрянец: кагор в бутылке.

А может, действительно всё воскреснет, Леся простит его, он ей всё объяснит и даже приведёт её в гости к родным,