наедине, он экзаменовал её по поводу какого-нибудь двунадесятого праздника, или жития святого, или слов Спасителя и, когда она путалась и лепетала, косясь на дверь, начинал просвещать внушительно и самодовольно.

– На Светлой хорошо радовать тех, кому тяжело… – отец Андрей поднёс тарелку ко рту и с царственным достоинством отхлебнул, словно из чаши: – Помнишь, Лука, как мы на Светлой в хоспис ездили?

– Чем кладбище хуже хосписа, не понимаю, – возразила бабушка.

– Наверное, священнику виднее, – отбила Надя.

– В такие дни души мёртвых на небе, это праздник живых… – от борща у отца Андрея порозовели кончики усов. – Помнишь то чудо?

– Какое? – спросил Лука.

– С человеком без сознания…

– Я там тоже была, между прочим, – напомнила Надя.

Батюшка с детства брал сыновей исполнять тяжкие требы – навещать тех, кому до храма добраться только в гробу: то он соборовал на дому старика, похожего на мумию, то крестил в больнице опутанного проводками безмолвного младенца, зависшего между мирами.

Такие выезды к полулюдям-полутеням случались раз в полгода. Мамы с ними не было, но она не возражала против того, чтобы мальчики посещали угасающих. Надя подпевала и помогала, а братья, зыркая друг на друга, впитывали таинственный воздух, пахнущий смертью. Наверное, так отец, как рыбак или охотник, готовил их не боясь идти по его стопам, а заодно – открывал непреложность скорбей и смертей.

Лука привык, что ни одна их застольная посиделка не обходилась без упоминания чьей-то хвори или кончины.

За столом легко и подробно говорили про болезни и смерти, ведь у Бога все живы… И это никак не мешало наслаждаться трапезой.

Здесь, на кухне, вдоль стола на деревянном бортике толпились иконы и фотографии.

Тут была иконка духовника Марфо-Мариинской обители с кротким ликом и раздвоенной бородой и золотистой табличкой «Частицы гроба прписп. Сергия». «Прписп.» – преподобный исповедник.

Между фотографий членов царской семьи стояли снимки тех, кто принадлежал кругу Артоболевских.

Бледный профиль похожей на мраморного ангела Любоньки, девочки в белом платочке, под которым голый череп, – вскоре она умерла от рака. Лука помнил, как они играли в салки, когда она ещё не заболела, и как она не хотела от них уходить и даже пряталась в туалете.

Брызжущий радостью кадр – преподавательница воскресной школы в длинном клетчатом платье, с глазами, красноватыми от засветки, со смехом опустила руку на плечо малышу. Её убил в подъезде маньяк. Говорили, что был сломан позвоночник, а рука мёртвой сжимала блондинистый клок волос. Тело ночью нашёл у лифта муж, тоже прихожанин, обеспокоенный её долгим отсутствием.

Фотография бабы Иры, матери отца, и Миши, отцовского школьного друга: скуластая старуха в вязаной синей кофте и лысый мужичок в сером пиджачке смотрят друг на друга нежно, как бы прощально. Баба Ира умерла от старости, её даже Тимоша застал и называл на китайский манер: «Баба И». А непутёвого Мишу отец пристроил сторожем в церковь, но вскоре он, одинокий, выпивавший, болевший сахарным диабетом, заснул у себя в однушке в Медведкове и не проснулся.

На простом бумажном листе компьютерная распечатка – увеличенное лицо, вырезанное из группового летнего снимка, сделанного в храмовом дворе: распахнутые тёмные глаза и длинные тёмные кудри. Анечка, молодая прихожанка, выкинувшая себя в окно. Душевнобольная.

– Помнишь, Лука?.. – повторил отец.

Да, конечно, он помнил тот пасхальный хоспис, куда Тимошу не взяли по малолетству. Лука ни на ком не останавливал взгляд, но схватывал всё, что видел: тихие коридоры, яркие бабочки на стенах, розовые одеяла, худые лица на толстых подушках, куличи на подоконниках…

– Помнишь, Лука, я причащаю, иду из комнаты в комнату, – отец Андрей сделал рукой плавное движение, – а одна женщина говорит, что её муж целую неделю никого не узнаёт и не сможет причаститься. Я подошёл к нему и громко сказал: «Христос воскресе!», и он вдруг ответил: «Воистину воскресе!» Женщина заплакала, заулыбалась…

– И что потом? – уточнила Наталья Фёдоровна, как будто слышала эту историю впервые.

– Я его причастил…

Бабушка растроганно причмокнула.

Луке стало обидно за неё: её опускают, а она умиляется. Ведь всё это рассказано, чтобы ущучить её за то, что пропустила службу, не пошла по колдобинам с головокружением.

– Не так всё было! – Лука услышал своё восклицание, точно брошенное кем-то другим.

Отец глянул на него удивлённо и замахнулся бровью:

– А?

Лука не знал, что не так, но отступать было нельзя, и это его только разозлило.

– Я лично ничего не слышал.

– Чего ничего?

– Не слышал я «Воистину». Ничего он такого не говорил!

– Как тебе не совестно? – Надя подалась к Луке, мгновенно пунцовея. – Зачем ты врёшь?

Отец Андрей волнами наморщил лоб.

– Не обращайте внимания, он это нарочно, – мама стала суетно поправлять иконки возле стола, – чтобы вас из себя вывести…

– Не лжесвидетельствуй! – прикрикнул Тимоша.

– Тебя там не было! – ответил Лука.

В сущности, он-то не врал, потому что задержался при входе в палату, пропуская санитарок, и до него донеслось лишь общее аханье. Всё, что он видел, – это кто-то пергаментно-жёлтый, то и дело протяжно стонущий, кому отец в один из таких стонов занырнул между губ золотой лжицей с причастием и отёр пол-лица алым платом. Уже в машине Лука узнал, что, оказывается, отец и умирающий обменялись пасхальными паролями.

– Ну может, ты просто не расслышал? – бабушка взяла кусок пирога, медленным движением подвинула к Луке и погладила его по рукаву украдкой, задевающим перебором пальцев. – Ты не услышал, а другие услышали…

Лука посмотрел на её руку, с удивлением и страхом обнаруживая, какая она у неё маленькая и морщинистая.

Он сильно сжал ложку между пальцами:

– Опять вы?.. На Лесю, на бабушку, теперь на меня… Глаголете про любовь, а сами всех ненавидите!

Почему-то это гулкое, как удар колокола, «глаголете» показалось ему больнее и вернее.

Он зачерпнул багровую гущу и шумно заглотил, вжимая голову в плечи и ужасаясь себе.

Он никогда прежде так с ними не говорил.

Под общее молчание он опустошил ещё одну ложку, как бы заслоняясь от них своим быстрым хлюпаньем.

– А кто такая Леся? – спросила бабушка.

– Я ж тебе рассказывала, – забормотала мама. – Это с ней…

– Влюбился, – растроганно поняла бабушка. – Вот, значит, откуда отчаянное такое состояние. Всё из-за любви… – и она засмеялась слабым смехом, как бы выпрашивая у всех милости для внука.

– Любовь, – батюшка сделал паузу, – любовь не бесчинствует, не ищет своего, – он смотрел мимо всех через окно, словно читая невидимую книгу. Там, верхом на ветке старой яблони, всё ещё держалась Чича, – не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине… Всё покрывает…

Лука почувствовал, что отец, как опытный гипнотизёр,