В их тени на подоконниках копились газеты, книги, бумаги или подгнившие луковицы и засохшие мандарины.

Бабушка, сев за стол, немедленно осушила полную ложку и закусила большим куском пирога.

– Как вам мой борщец? – она всегда говорила небрежно, как бы с набитым ртом. – Скажи, Лука, такого ни в одном ресторане не подадут.

Лука не был знатоком ресторанов, но кивнул. Бабушка всё время похвалялась своей едой и готовила правда вкусно.

Она вообще ассоциировалась у него с едой и казалась вечно жующей, даже если не жевала, просто из-за своего оживлённого нервного лица цвета то ли жареной курицы, то ли печёного яблока.

Это лицо было неотделимо от кухонного пейзажа.

Плита чернела полыньями конфорок, а между затемнелыми чайником и кастрюлей валялись чёрные спички, похожие на скрюченных мертвецов на талом снегу.

На столе липко блестела голубая клеёнка, в разводах масла и мёда, местами полуотмытых, но нехотя, а потому лишь развозюканных длинными мазками, с приставшими сухими хлебными крошками, из которых образовывались созвездия.

Лука понимал, что главная неряха – бабушка. Отец иногда выразительно кряхтел, вляпавшись пальцами в какую-нибудь жижицу, Наталья Фёдоровна вскрикивала и, налетев на стол, быстро проводила засаленной тряпочкой. Но обычно он не замечал окружающего несовершенства. Надя, срамя бабушку, а через то соперничая с мамой, создавала демонстративные островки сияющей аккуратности – отскобленный половник, отдраенная чашка, отутюженная ряса, бережно протёртая икона, – и всё это было для батюшки, других не касалось.

Мама попрекала бабушку нечасто и слабо, прежде всего, наверное, потому, что сама не была усердна в наведении порядка.

Если в Москве ещё кое-как блюлась чистота, на даче, где постоянно обитала бабушка, всё было совсем неопрятно, но почему-то давало ощущение уюта и умиротворения. Привычный к этому бедламу Лука на кухне, вопреки обычной брезгливости, чувствовал аппетит: хотелось зверски отщипнуть кусок хлеба, макнуть его в несвежую солонку, очистить грязноватую чесночину на подоконнике, оставив там же шелуху.

При всей антисанитарности жилища бабушка постоянно протирала внукам руки ваткой, намоченной эвкалиптом, и обдавала все ягоды и фрукты кипятком, даже бананы.

– А много народу было на Пасху? – отец Андрей участливо улыбнулся.

Бабушка, высосав, отложила мозговую кость:

– На кладбище?

– В храме, – его улыбка стала строже.

– А я в храме не была.

Улыбка погасла. Родители переглянулись и боязливо скользнули глазами по детям: дурной пример…

– Как не была, мам? Ты же мне обещала.

– Обычно на крёстный ход хожу, да…

– Крестный, – поправил отец Андрей.

– А тут давление скакнуло. А ночью куда одной? Голова кружится, темнотища, фонари не работают. Ну ничего, соседка из шестого дома кулича святого половинку принесла. Вот я никуда и не пошла… Борщ остынет, вы почему не едите? – заволновалась Наталья Фёдоровна. – Берите пирог!

Сколько Лука себя помнил, бабушка жила на даче. Она избегала «духовных бесед», обжёгшись на том, что её сразу же принимались осуждать и обучать, но старательно, с шумным шёпотом крестилась перед едой и после. Подлавливать бабушку на том, что она не такая, как они, было общей забавой.

Однако при детях её распекали редко, и обычно это делали за закрытыми дверьми. «Я человек нецерковный», – долетал её ответ. Иногда можно было подслушать, как отец выговаривал маме: «Она опять на видном месте оставила газету со всякими непристойностями!» В его понимании непристойны были размалёванные модели с голыми плечами, статьи о скандальной жизни звёзд и, конечно, гороскопы. Бабушка переживала запрет на телевизор и всё время ходила смотреть его к соседке, у неё же брала прессу.

Для отца Андрея слово «телевизор» было бранным.

Лука получил свой ноут в четырнадцать, иначе сложно было учиться, и тогда же мобильник. Маленький Тимоша смотрел мультики уже с этого компьютера, но очень дозированными порциями. Надсмотрщиком нависал брат, садистично ставивший секундомер и вырубавший «Лунтика» или «Машу и медведя» в самом разгаре сюжета. Он же придирчиво подбирал мультфильмы и серии.

– Вырастешь – спасибо скажешь, – бормотал Лука, повторяя то, что и сам слышал когда-то, вырывая у хваткого малыша комп, и с силой захлопывал стальные створки, ловя в них кусочек нежной детской души.

У Артоболевских был небольшой переносной приёмник, днём настроенный на «Эхо Москвы» (недолюбливая эту радиостанцию, родители получали толкуемую по-своему информацию), вечерами же слушали православное радио «Радонеж».

Когда Лука подрастал, телевизор уже умирал, почти все сверстники его не включали, но тем сильнее почему-то хотелось его заполучить, успеть урвать не просто запретное, но и невозвратно уплывающее. Попадая в гости, Лука при первой возможности бросался к телику или компьютеру и жадно впитывал мультики или нырял в видеоигры – по времени столько, сколько получалось.

Как-то, лет в двенадцать, оставшись с бабушкой вдвоём на даче, он сговорился с соседским мальчиком и в громыхающей огородной тачке прикатил старый телеящик, который приходилось бить кулаком по плоской башке, чтобы убрать рябь и шипение. Но даже такое жалкое окно в рай – их с бабушкой секрет на двоих – было возвращено в той же одноколёсной, виляющей тележке уже через неделю болезненного блаженства, при приближении родни.

Да, бабушка изображала почтение к жизни церковных людей, но в этом ощущалась какая-то наигранность и недосказанность.

Когда за столом включали «Радонеж» или диски – густое крепкое пение монахов, чтец, зачарованно бубнящий канон, тонкоголосая проповедь священника, толкующего Евангелие, – бабушка слушала, подражая всем, поджав губы и удерживая неподвижный лик, становившийся как бы даже сосредоточенно-древним, но глаза… Её выдавали глаза – они начинали дёргаться, сверкать заботами. Она часто и беспокойно смаргивала и наконец, побуждённая вспорхнуть, оказывалась у раковины или плиты, звякая тарелками или крышками.

– Я всё слышу, – бросала она через плечо, упреждая упрёки.

Лука удивлялся, какими разными были характеры бабушки и мамы: а может, мама просто сдерживалась, чтобы не быть похожей на бабушку. Когда та начинала особенно суетиться, мама как бы нарочно напускала на себя спокойствие, даже отрешённость, но иногда по её острому взгляду, порывистому движению, взлёту голоса он понимал, что всё-таки они – одна кровь.

Лука любил бабушку. И она любила его и Тимошу; может быть, Луку чуть больше.

– Ты шерстяные носки мои носишь? – спрашивала тревожно, когда звонила ему в Москву. – Тебя никто не обижает? Как ты спишь?

«Ой, ягодки мои приехали!» – первым делом слышали братья на даче, где бабушка с порога принималась их закармливать. Особенно Луку радовал «полдник кролика» – сырые репка, морковка, капуста… «Ты им после причастия хоть банан давай или булочку. Вредно столько не есть», – наставляла она дочь.

Со временем Луке стало стыдно перед бабушкой. Например за то, что в детстве, оказавшись