– Послушай, Элис, – начал он. – Мне надо с тобой поговорить.

– Ну, – сказала она. – Только б лучше ты поговорил со мной сидя. Не знаю даже, и что такое в последние дни на тебя нашло.

Он сел. И вдруг она ему уже не показалась такой уж близкой. Весь их брак вдруг представился ненатуральным – каким-то даже не вполне реальным. Он не знал, что годы проходят прежде, чем между мужем и женой установится подлинная близость.

– Понимаешь, – сказал он. – Генри Лик не мое настоящее имя.

– Правда? – она усмехнулась. – Ну и что с того?

Она ничуть не удивилась, узнав, что Генри Лик не его настоящее имя. Женщина мудрая, она умела понимать превратности судьбы. И она за него вышла просто потому, что он есть он, такой особенный, немного странный (хоть обаяния этой странности она бы не сумела описать).

– Ну, если, конечно, ты не убил кого-то или тому подобное, – прибавила она с ясной улыбкой.

– На самом деле – я Прайам Фарл, – выговорил он хрипло. Хриплость происходила от застенчивости.

– Но Прайам Фарл, по-моему, был твой хозяин.

– По правде говоря, – сказал он, нервничая, – тут произошла ошибка. Та фотография, которую ты получила, была моя фотография.

– Ну да, – она сказала. – Это я знаю. И что же дальше?

– Ну, то есть, – заторопился он, – это слуга мой умер, не я. Понимаешь, а доктор, когда пришел, решил, что Лик – это я, и я не стал его разубеждать, это так сложно, ну, и я не решился. Оставил все, как есть, – но были и еще причины. Ты же знаешь, какой я…

– Даже не понимаю, и что ты мне такое здесь рассказываешь?

– Ну как же ты не понимаешь? Все так просто. Я Прайам Фарл, и у меня был слуга, Генри Лик, и он умер, а подумали, что это я. Но это был не я.

Он увидел, как лицо у нее изменилось и сразу снова стало прежним.

– Так, значит, этого Генри Лика похоронили в Вестминстерском аббатстве вместо тебя? – голос был мягкий, увещающий. И эта поразительная женщина снова надела очки и взялась за иглу.

– Ну да, разумеется.

И тут его прорвало, он рассказал ей все, сперва с середины и до конца, потом вернулся опять к началу. Он ничего не утаил, и никого, кроме леди Софии Энтвистл.

– Понятно, – заключила она. – Но ты ни слова никому не говорил?

– Ни слова.

– Я бы на твоем месте так бы и помалкивала, – почти шепнула она. – Так лучше будет. И на твоем бы месте я не переживала. Я все поняла, как все случилось, и хорошо, что ты мне рассказал. Ты только не переживай. В последние дни ты весь извелся. Я думала, это из-за моих денег, ан нет, оказывается. Но может, с того пошло. А теперь лучше всего – возьми и все забудь.

Она ему не поверила! Просто-напросто всю историю сочла выдумкой; и впрямь, рассказанная на Вертер-стрит подобным образом, история звучала фантастично; почти совсем невероятно. Миссис Лик и раньше замечала, что муж у нее немного не как люди. Вдруг ни с того ни сего развеселится, если в небе какой-то там оттенок, или лошадь на улице как-то там взмахнет хвостом – ужасно, ужасно странно. Или вдруг сделается весь такой рассеянный – не поймешь его. Слуга он был негодный, из рук вон – она не сомневалась. Но она выходила не за слугу, за мужа, и очень была довольна своим выбором. Ну, предположим даже, мания у него? Но вот он рассказал про эту манию, и что? Только подтвердились ее смутные догадки насчет его рассудка. Да и мания-то, кстати, совершенно безобидная. И теперь все, между прочим, объяснилось. Объяснилось, между прочим, зачем ему вздумалось останавливаться в отеле «Гранд Вавилон». Конечно, все из-за этой мании. И даже хорошо, что теперь уж она знает худшее.

Она теперь еще больше его обожала.

Оба посидели молча.

– Ну да, – повторила она самым обиходным тоном. – Я бы помалкивала. И все бы поскорей забыла.

– Забыла бы? – Он барабанил пальцами по столу.

– Ну да! Ты только, главное, не переживай, – она с ним говорила, как добрая няня говорит с ребенком – или с сумасшедшим.

И с беспощадной ясностью он понял, что она ни единому его слову не поверила и, в своем великодушии, со своей спокойной мудростью, просто старалась его утихомирить. Он-то думал, что потрясет ее до глубины души; думал, что они проговорят до самого рассвета. И вот! «Я бы все забыла»! И этак снисходительно! И этак спокойно продолжает штопку!

Тут было о чем призадуматься, и крепко призадуматься.

Слезы

– Генри, – крикнула она наутро, когда он уже исчезал на лестнице. – Ты чего это там делаешь?

Она вела себя как ни в чем не бывало. Она была из тех женщин, которые придерживаются той мудрой политики, что лучше оставлять мужей в покое, как бы они вас ни выводили из терпения. Но у нее, во-первых, тоже были нервы; она тоже была человек. Четыре дня целиком Генри был уж чересчур таинственный!

Он остановился, свесился через перила и странным, сдавленным голосом сказал:

– Поднимись, увидишь.

Рано или поздно она должна была увидеть. Рано или поздно положение, раз уж напряглось, обречено было все больше напрягаться и не могло не разрешиться взрывом. А в таком случае – чем скорей, тем лучше. И он решился.

Она поднялась и увидела.

Еще в начале лестницы она стала принюхиваться, фыркать, а когда он повернул для нее ручку чердачной двери, она вскрикнула:

– Как тут краской пахнет! Мне и вчера уж показалось…

Будь у нее более гибкий ум, она могла бы вскрикнуть:

– Как тут шедевром пахнет!

Но гибкость ее ума была совсем иного рода.

– Ты что ли стульчик из ванной разрисовываешь?.. Ой!

Это восклицание у нее вырвалось, когда, войдя на чердак, она увидела испод картины, помещенной Прайамом на упомянутом стульчике, который он стянул из ванной накануне. Элис отошла к окну, откуда хорошо была видна картина. Она сияла и переливалась в свете утра. Она была прекрасна; вполне под стать множеству картин той же кисти, распределенных по европейским галереям. Она обладала тем бесценным свойством – благородной сдержанности и сияния вместе – какое отличало все работы Фарла. Она озаряла, она преображала весь чердак; тысячи студентов и любителей от Санкт-Петербурга и до Сан-Франциско, снявши шляпы, холодея от восторга, повалили бы сюда, прознай они, что здесь таится, и если б их сюда пустили. Прайам и сам был доволен;