— Как… — начал я и не договорил.

Из сотен могил — именно эта самая.

Мы молча стояли под дождём, потом неловко извинились и даже поклонились памятнику, словно живому, и почти бегом пошли домой. Позже было решено: имя деда Пети больше не произносить вслух.

Через несколько дней произошёл ещё один случай.

Однажды Валя, посмотрев передачу про старые фотокамеры, сказал:

— А давай исследуем чердак.

Я удивился, но согласился — думаю, он надеялся найти там ретро-фотоаппарат.

Мы открыли маленькую дверь в той самой стене. По плотному слою пыли было видно, что туда давно никто не заходил. Фотоаппарата там не оказалось. Зато мы нашли сломанный граммофон и стопку дореволюционных пластинок: «Выхожу я с гуслями», «Эх, дубинушка, ухнем» и другие.

— Наверное, это редкая коллекция, — сказал я, невольно подумав, что неплохо было бы забрать её себе.

— А он не рассердится? — тихо спросил Валя, кивнув на выход в комнатку.

В этот момент из приоткрытой двери раздалась мелодия — знакомая с самого детства, весёлая пионерская песня тридцатых — пятидесятых годов. Мы выскочили с чердака и увидели, что звук идёт от старого радиорепродуктора на стене. Через пару секунд музыка внезапно оборвалась.

Шнур свободно болтался вниз и никуда не был подключён. Мы сняли репродуктор и проверили — никаких проводов.

— М-да… — протянул Валя.

Больше мы ничего не сказали.

Вечером, когда мы легли спать, со второго этажа раздался грохот — потом быстрый бег, суета… и тишина.

Мы проснулись одновременно.

— Слышали? — шёпотом спросил Артём.

— Да, — ответил Валя.

Кто-то ещё секунду надеялся, что показалось. Но наверху снова что-то коротко стукнуло.

Анастасия Петровна молча встала и зажгла свечу. Потом ещё одну.

— Только спокойно, — сказала она тихо.

Через минуту мы поднимались наверх — все четверо, цепочкой, со свечами в руках.

Наверху снова шевельнулось.

Дверь распахнулась — и из темноты стрелой вылетела соседская кошка, едва не сбив нас с ног, и умчалась вниз по лестнице.

Несколько секунд мы стояли молча.

— Ну конечно, — выдохнул Валя.

Кто-то хмыкнул. И напряжение лопнуло — мы засмеялись. Нервно, с облегчением.

Наверное, она проскочила днём, пока мы с Валей были на чердаке.

Тем летом на второй этаж мы больше не поднимались.

Со временем острота пережитого притупилась, и мы начали шутить об этих событиях при редких встречах.

Много лет спустя, когда я уже жил в Юго-Восточной Азии, Валя прислал фотографию дома и короткое сообщение: дом сгорел.

— Это случилось почти сразу после того, как родственники забрали все фотографии. Пожарные сказали, что огонь начался с той самой комнаты, — добавил он позже.

Я долго смотрел на снимок, испытывая странную смесь чувств — облегчение и сожаление. Со временем стало ясно: всё, что произошло в этом доме, уже дало мне всё, что могло. Этот опыт не требовал продолжения и не оставлял долгов.

Он остался частью моей жизни — как шрам.

Не больной, не кровоточащий.

Просто след — напоминание о том, что однажды я увидел тьму без оболочек — и не пошёл за ней.

Глава 21. Падение

После происшествия на втором этаже старого дома у меня вновь проснулась тяга к новым местам и впечатлениям. Вышний Волочёк — его старые улочки, купеческие дома, соборы, шлюзы и мосты — успел вдохновить меня, и мне захотелось больше тверской старины.

Я отправился в местную библиотеку и среди пыльных полок нашёл несколько краеведческих книг. Читал их жадно, одну за другой, в течение двух — трёх дней, словно боялся упустить что-то важное. Названия, даты и старые истории постепенно складывались в маршрут. Наконец решение оформилось просто: сначала — Тверь, потом — Торжок.

Тверь встретила меня спокойно и доброжелательно. Город был красивым, цельным — и ничем не нарушил внутренней тишины. Вторым городом моего путешествия стал Торжок. О нём стоит рассказать отдельно.

Торжок был основан в X–XI веках новгородскими купцами. Он стоял на пересечении сухопутных и водных путей и стал крупным торговым центром — отсюда и название. Удобное стратегическое положение делало его добычей князей и захватчиков: город не раз разрушали и отстраивали заново. Поэтому история здесь чувствуется особенно.

Я влюбился в этот город, едва выйдя с вокзала. Какая-то древняя, славянская благодать растворилась в его старых улочках, купеческих домах, остатках укреплений, в соборах и монастырях, купола которых отражались в неспешной Тверце. Это было чувство с первого взгляда. Или, возможно, это просто был удачный солнечный день — но мне хотелось верить в первое.

Мест, которые я хотел посетить, было так много, что я задумался о маршруте. Хотелось войти в город постепенно, нащупывая его пространство. Поэтому я начал с окрестностей и поехал к могиле Анны Павловны Керн.

Я стоял перед её надгробием дольше, чем собирался. В памяти всплывали знакомые со школы строки — «Я помню чудное мгновенье…», образ «гения чистой красоты», почти вне времени.

И вдруг — простая деталь: даты жизни. Семьдесят девять лет.

Я смотрел на цифры и пытался совместить их с тем почти воздушным образом, который закрепился в сознании. Муза. И обычная человеческая старость. Болезни. Потери. Повседневность.

Это столкновение было неожиданно трезвым.

Возвращаясь пешком вдоль тихой Тверцы, я думал о том, как образ переживает человека, а человек — нет. Погода стояла ясная, идти было легко, и шаг за шагом я добрёл до усадьбы. На табличке значилось, что её владельцем когда-то был Н. А. Львов.

«Подозрительно знакомое имя…» — подумал я, вспоминая занятия в историческом кружке при Эрмитаже.

Я вырос в Ленинграде и с детства впитывал его дворцы, парки, мосты и набережные. Почти за каждым выдающимся зданием стояли звучные иностранные фамилии — Растрелли, Фальконе, Монферран, Камерон. И на их фоне особенно запоминались две простые русские фамилии — Стасов и Львов.

«Неужели тот самый?» — подумал я и стал читать дальше. Оказалось — тот самый.

Гуляя по усадьбе, я неожиданно увидел строение, выглядевшее почти чужеродно, — настоящую пирамиду. Она была небольшая — не больше десяти метров в высоту. С детства я был болен Египтом, и потому не мог пройти мимо. В 1995 году её никто не охранял — она стояла открытой для любого, кто решится войти.

Я подошёл, положил ладонь на холодный серый камень и закрыл глаза. Несколько минут я прислушивался.

— Да она рабочая… — сказал я так уверенно, будто мне выдали сертификат по древним сооружениям.

Я оглянулся и, убедившись, что вокруг никого нет, шагнул внутрь.

Внутри пирамида была