Ардин все так же стоит передо мной. Его взгляд, обычно такой отстраненный, почти стеклянный, сейчас прожигает меня насквозь. В нем нет прежней холодной ярости, только страх, который он пытается скрыть за внешней бравадой. К тому же этот страх заразителен: мое собственное сердце начинает отбивать частую дробь.

— Ричард обыскал два этажа. Я тоже  ― все комнаты. Флинн оббегал сад. Ее нигде нет. — В его всегда холодном голосе звучит едва заметная дрожь. Он проводит рукой по лицу, и это движение выдает его больше любых слов. В глазах у него появляется такое отчаяние, что мне даже становится страшно за него.

Впрочем, нужно не болтать, а действовать. Я обхожу его и бросаюсь вверх по лестнице. Ардин за мной. В висках стучит только одна мысль: «Где же она?» В голове проносятся самые страшные картины: ксаверы, похищение, несчастный случай… Но под слоем паники зреет другое, тихое и уверенное чувство. Все будет хорошо. Я чувствую это нутром. Элис ― умная девочка. Она не из тех, кто просто так сбежит в неизвестность.

К тому же не было никаких причин для этого.

Мы влетаем в ее комнату, которой я вчера вечером, когда укладывала ребенка спать, непрестанно умилялась:  розовый столик, зеркало, белый шкаф, постельное белье с гномиками… Да только сейчас она пуста, а о том, что Элис все-таки спала или хотя бы делала вид, говорит развороченная кровать. Где же она сейчас?..

Следом проверяем комнату ее бабушки, превратившуюся в швейную мастерскую. Пестрые ткани, куклы, крошечные наряды, перекладина на ножках с изящными деревянными плечиками… Все так же, как и вчера, да только здесь не звучит звонкий голос. Элис не мечется от одного наряда к другому, чтобы все мне показать и ничего не забыть. Комната пуста и от этого неестественно тиха.

Зато мечется Ардин. Заглядывает в гардероб, под кровать, под стол, сметая на своем пути все, что видит. Его движения становятся все более резкими, отчаянными.

— Сейчас же отправлюсь в город. Подниму на ноги стражу. Мэй уже ищет её на рынке, — проговаривает он план действий, который хоть как-то вернет ему ощущение контроля.

— Я пойду с вами, — тут же говорю я. ― Только… мне надо переодеться.

Немного смущенно оглядываю пижаму с китами. Невероятно милая вещица, да только если нам предстоит говорить с местной полицией, вряд ли  ее представители будут в восторге. Скорее ― покрутят у виска.

Ардин, как ни странно, не спорит, а кивает. Кажется, ему сейчас, как никогда, нужна поддержка.

Я выхожу в коридор и почти бегу к своей двери. Нельзя терять ни минуты. Хватаю коричневое платье, стягивая на ходу пижаму, и заглядываю в корзинку, которая служит кроваткой и домиком моему червяку.

Корзинка пуста.

Только этого еще не хватало!

― Олли! ― зову я негромко, оглядывая комнату. Мне кажется, или я слышу какой-то шорох?

Затихаю, прислушиваюсь. Возня повторяется. Иду на звук и подхожу к кровати.

― Олли, ты здесь? ― приподнимаю одеяло, потому что мой червячок повадился спать, как барин, в моей постели, пока меня нет. Я-то совсем не против, да только не сесть бы на него и вообще ― хочется, чтобы он был на виду.

На всякий случай заглядываю под кровать и… вижу их.

Именно ― их.

Две пары глаз, блестящие в полумраке. Одни — огромные, испуганные, серые. Другие — желтовато-карие бусинки, полные беспокойства. Элис лежит на животе на деревянном пыльном полу, а рядом с ней, как крошечный часовой, сидит Олли в своем котелке.

― Простите, госпожа Габи, ― шелестит мой зеленый дружок. ― Я не мог предать маленькую мадемуазель Элис, а она попросила меня молчать!

― Элис! ― восклицаю я, садясь прямо на пол перед кроватью. ― Ну что ты делаешь! Все тебя ищут, а отец твой с ума сходит!

Та не отвечает. Смотрит на меня настороженно, как загнанный зверек. Как будто не было вчерашнего дня. Как будто она мне не доверилась, показав свои сокровища и рассказав о тайных мечтах. Снова вся сжалась в комок, нахохлилась, выставив невидимые иголки.

— Я все это время был с мадемуазель Элис, — важно поясняет Олли, — чтобы ей не было страшно.

— Страшно? Что случилось? — Я протягиваю руку, чтобы помочь ей выбраться из-под кровати, но Элис дергается, прижимаясь к стене еще сильнее.

— Я все слышала, — наконец, хрипло выдавливает она. — Вчера ночью. Вы с папой… в саду…

В памяти тут же всплывает ночной разговор. Мои слабые попытки воззвать к его здравому смыслу. Его категоричные ответы. Его неожиданная откровенность и незыблемая уверенность, что я буду молчать, как могила.

― Ты все неправильно поняла. ― Я вмиг хрипну тоже, представив, что этот ребенок мог себе напридумывать. Да и вообще ― как она могла нас слышать, через окно, которое находится на другом крыле поместья, неужели тоже вышла в сад? ― У меня с твоим отцом был всего лишь деловой разговор, ― продолжаю я. ― И вообще, я хотела узнать, кто это там шастает…

— Он сказал… — Элис меня не слушает. У нее дрожат губы, и она смотрит куда-то мимо меня, в пыльную темноту под кроватью. — Что через год… он отдаст меня. В закрытый пансион. Где до восемнадцати лет запрещают использовать магию… ― Она всхлипывает. ― Это же драконий монастырь! ―  Она трясет головой и чуть не ударяется о дно кровати. — Я не хочу! Я не поеду! Я лучше из дому сбегу!

Последние слова она выкрикивает в таком отчаянии, что я удивляюсь, как она по-настоящему не сбежала. Драконий монастырь… оказывается, и здесь такое есть. Только для детей, где ломают их истинную сущность. Не дают проявляться. А потом… что потом? Захочет ли дракон быть драконом, если ему все детство внушают, что это плохо, и запрещают быть собой?

— Я хотела сбежать этой ночью, — продолжает она, подтверждая мои мысли, и ее голос звучит уже тише. — Собрала вещи… вышла в коридор… Но мне стало так страшно и я… я вспомнила про тебя. Пришла сюда. Но ты так сладко спала… — Она поднимает на меня глаза, и в ее взгляде внезапно проскальзывает что-то похожее на заботу, странную и неловкую. — Я не захотела тебя будить. Я просто… залезла под кровать.

— Ты просидела под моей кроватью всю ночь?!