Элис лишь безнадежно пожимает плечами, как будто это самая обычная вещь — провести ночь в пыли под чужой кроватью, потому что твой собственный дом перестал быть убежищем.

― Мне было хорошо здесь… с тобой, ― едва слышно произносит она. ― Спокойно как-то…

Больше я не могла этого выносить. Осторожно, чтобы не спугнуть, протягиваю руки, и Элис на этот раз мне поддается. Просто позволяет вытащить ее. Олли тоже выползает. Я ласково глажу его по спинке. Какой же он добрый и заботливый!

Мы идем по коридору. Я придерживаю Элис за плечи, потому что ее шаг неверный, и она сильно дрожит, вцепившись в меня. Я все еще в пижаме ― не успела переодеться. Все, что сейчас нужно ― накормить, согреть, успокоить. А еще ― успокоить Ардина. Но он, кажется, не дождавшись меня, ушел на рынок…

Не стану за ним гнаться. Сначала ― помочь ребенку, которого точно не стоит оставлять одного в таком состоянии. Я усаживаю Элис за стол на кухне, растапливаю печь, нагреваю воду и завариваю ей крепкий травяной сладкий чай.

Она молча позволяет мне надеть на нее теплую шерстяную кофту, которую я принесла из ее комнаты, потом покорно пьет горячий напиток. Ее взгляд остается пустым и отстраненным. А я не замолкаю. Говорю обо всем. Что мы что-нибудь придумаем, что ее отец сказал глупость и что через год он передумает…

Она слушает и кивает, но как-то механически. Элис не верит ни единому моему слову. В ее глазах, обычно таких ярких и живых, теперь лишь глубокая, бездонная пустота. Она словно уже смирилась. Смирилась с тем, что в ее жизни больше не будет ничего хорошего. И что она не сможет это изменить.

И я чувствую эту пустоту вместе с ней. Она наполняет кухню, загустевает воздух, делая его плотным и душным, давит на виски. Я сижу рядом с этим несчастным ребенком, сломленным собственным отцом, и не знаю, чем помочь. Никакие слова, никакой чай не могут залатать ту дыру, что появилась в ее душе. Ардин зачем-то сломал себя, отказался от драконьего дара, который бы мог всех нас спасти, и теперь, сам того не желая, калечит свою дочь. И самое ужасное в том, что, кажется, я бессильна это остановить. Все, что я могу, — это сидеть рядом, говорить или молчать, разделяя это тихое, безнадежное отчаяние.

Которое, впрочем, вдруг прорывается слезами. И это, наверное, хорошо, чем заглушить эмоции и похоронить себя заживо в этом холодном мрачном доме.

― Не оставляй меня, Габи, ― всхлипывает Элис мне в плечо, а я прижимаю ее дрожащее худенькое тельце к себе. ― Ты ведь никогда не уйдешь?

― Этот год я точно буду с тобой, ― поглаживаю ее по спине, думая о драконьем договоре.

― Почему только год? ― Она отстраняется и глядит мокрыми глазенками с такой мольбой, что у меня сердце разрывается.

― Я останусь на столько, сколько буду тебе нужна, ― говорю я, думая о все еще невыплаченном долге и возможном рабстве.

Кажется, я так же, как и Элис, перешла точку невозврата.

Вскоре, оставив ее в бабушкиной комнате проектировать и создавать новую одежду ― это заметно ее успокоило и даже выровняло настроение, ― я иду в сад подышать свежим воздухом. В голове крутится одно: если я увеличила крошечного червяка, то что мне стоит увеличить что-то еще?

«Эти яблоки не продаются так хорошо, как созданные магическим путем, ― слышу я в голове дружелюбный голос Флинна. ― Они более яркие, крупные и аромат у них ярче».

Плевать, что Ардин там что-то запрещает. Даже если он руки по локоть сотрет, работая по ночам в саду, его яблоки будут никому не нужны. Если сравнить наливные ароматные яблоки с этой непривлекательной мелюзгой, то его бизнес обанкротился, не успев начаться.

Песенка Флинна слышна где-то в дальнем углу сада, за домом. Его самого не видно. Быстро оглядываюсь и проскальзываю в полуоткрытую дверь пристройки.

А вот и яблоки, сложенные в мешки и ящики. Их столько, что можно весь Эфемерон накормить… да только кто захочет есть эту кислятину?

Беру одно, самое невзрачное, представляю, каким оно могло бы быть, если добавить в него чуточку магии. Совсем немного ― не столько, как в червяка, который увеличился раз в пятьдесят, если не в сто.

Пальцы привычно покалывает, как мелкими иголочками. Из рук выходит тепло. Смотрю ― и глазам не верю…

Яблоко. Оно прекрасное, огромное, с румяными боками, едва в ладонях помещается, а аромат из него исходит божественный.

30 глава

Пыльный полумрак пещеры кажется Зору особенно густым и непроглядным. Воздух, как всегда, пахнет сыростью, но сейчас к этому запаху примешивается его собственная едкая горечь, раздирающая горло. Он даже не подозревал, что успех может сжимать тисками душу и отдавать болью где-то в груди.

Это место обитания вождя Морграха, который не поставил палатку и живет здесь, под защитой каменных сводов. Как будто ему нравится этот затхлый запах, почти лишенный кислорода, и отсутствие какого бы то ни было естественного света. Только магические кристаллы ― те самые, которые раз в год выносятся наружу и к ним прикасаются все ксаверы по очереди, якобы для того, чтобы получить благословение вождя на грядущие триста шестьдесят пять дней ―  мерцают на стенах, отбрасывая на темно-серое лицо вождя цветные блики. А глаза его горят в темноте, как два раскаленных лавовых сгустка.

В отличие от остальных ксаверов, глаза которых почти потухли.

— Молодец, Зор. — Голос вождя похож на скрежет камня. — Подставное лицо нашел. Умно. Не ожидал от тебя такой прыти.

Зор молча кивает, чувствуя, как под тонкой дырявой рубашкой проступает холодный пот. Он знает, что будет дальше: Морграх никогда не хвалит. Эти крупицы ― только начало очередного унижения.

— Тебе просто повезло. — Вождь приближается, и его тяжелый взгляд буравит Зора. — Сам-то ты и гроша ломаного не стоишь. Калека. Выродок. Будь в тебе хоть капля настоящей силы ксавера, не стал бы ты использовать девчонку вместо того, чтобы сделать все сам.

Каждое слово — как удар хлыстом. Зор привык. Он годами учился не реагировать, прятать боль за маской безразличия. Но сегодня это получается хуже обычного.

Ведь у него действительно получилось. Он выпутался из сложной ситуации и обернул ложь под оберткой красивой правды, на что очень легко повелись. Почему же