а если и смотрит, неважно. Я обхожу площадь по краешку, от неё аллеи расходятся крестом: прямо – двухэтажное каменное здание, выкрашенное бледно-зелёной краской, справа виднеются горки и лестницы, левая дорожка ведёт меня к жилым корпусам. Лысые кусты, прошлогодняя листва между стволами деревьев, выщербленная шестиугольная плитка под ногами, длинные одноэтажные домики, выстроенные подобием полукруга: четыре линяло-голубых, пятый обшит новеньким канареечно-жёлтым сайдингом и накрыт чёрной треугольной крышей. На газоне перед ним свалены стройматериалы.

Красная искорка мелькает на дорожке у жёлтого домика, и я снова перехожу на бег. Дымом пахнет сильнее, амулет вибрирует настойчивее, Вова матерится всё ближе, и к крыльцу мы подлетаем почти одновременно, но прежде чем он успевает снова меня схватить, я дёргаю ручку.

Заперто.

– Ломай дверь!

– Чего?!

– Живо! Там горит что-то, сам не чуешь?!

Вова с шумом втягивает носом воздух, но спорить действительно некогда. Одного точного удара молодецким плечом хватает, чтоб сорвать дверь с петель. Я окликаю Гошку, но ответа не получаю.

– За моей спиной чтоб была! – рычит Вова.

У меня на языке вертится что-то истерически-дурацкое про джентльменов, каменный век и пещеру с медведем, в которую принято первой пропускать даму, но в этой ситуации лучше послушаться. Натягиваю шарф на нос и шагаю следом.

На пластиковых окнах веранды видны заводские наклейки, стены совсем недавно покрашены: на жёлтом придверном коврике засохли синие брызги и банка с кисточкой торчит в углу. За второй дверью – широкий коридор-холл, тут сумрачно и по-настоящему дымно, я разбираю лишь, что окна по левую руку, двери по правую, а на полу тёмный линолеум, раскрашенный под паркет. Воняет дымом и какой-то химией, я кашляю, снова зову дракона, Вова хлопает дверями и что-то орёт – кажется, внутри есть люди и их надо выводить наружу. Тут мне слышится Гошкино чириканье, я бегу к самому дальнему от входа и самому тёмному углу, дёргаю приоткрытую дверь…

В лицо пышет жаром.

На пару мгновений меня ослепляет пламенем: от притока воздуха оно вспыхивает ярче. Проморгавшись, я соображаю, что горят столешница и тёмные шторы на окне, а до девушки, которая сидит на полу и, кажется, спит, прислонившись к кровати, огонь не добрался. Я подскакиваю к ней, начинаю тормошить, но реакции ещё меньше, чем было у охранника на Вову. Она дышит вообще?! Её голова безвольно откидывается назад, открывая шею, но нащупать пульс не получается, нет, не может быть, чтоб его не было, я, наверное, просто не там ищу…

Гошка верещит у меня за спиной. Я оборачиваюсь: он сидит на углу стола, до которого не добрался огонь, рядом с ним – смартфон с выключенным экраном и несколько мелких блестящих камешков, а чуть дальше…

Я повторяю подхваченную у Вовы фразу, натягиваю рукав куртки до кончиков пальцев – и сую руку в огонь.

Я умею управлять огнём.

Я умею, как вчера выяснилось, гасить чужую магию.

Я могу достать эту дрянь, вернее, ценную улику, вернее, то, что от неё осталось, и не обжечься тоже могу, ай-блин-зараза-больно!

– Платонова! – рявкают за спиной.

Меня хватают за куртку, оттаскивают назад, в холл, и Гошка тут же взлетает на плечо. Вова провинчивается внутрь, не разбираясь подхватывает девушку на руки, рычит, чтоб я валила нафиг немедленно, и тут же следует собственному совету. Я заторможенно оглядываюсь – и вижу на стене напротив себя огнетушитель.

А ещё б я умела с ним обращаться…

Я не успеваю даже снять баллон со стены – вернувшийся Вова делает это сам.

– Пшла, б… дура! В МЧС звони!

Джентльмен, ага.

Я выскакиваю наружу, пытаюсь отдышаться. Рядом со стройматериалами на газоне сложено четыре тела, включая девчонку из горящей комнаты. При дневном свете она выглядит даже младше меня: худенькая, стрижка мальчишеская, лицо бледное, но мне некогда её разглядывать, я кое-как одной рукой выцарапываю из сумки телефон, объясняю ситуацию диспетчеру, не смотрю на газон, вот вообще совсем не смотрю. Краем глаза замечаю на дорожке движение – ага, добралась подмога, вот пусть и оказывают первую помощь, я всё равно не умею, отхожу, прислоняюсь к стене соседнего домика, и руку не то колет, не то жжёт, и ой, мамочки, как меня сейчас накроет…

Появившийся рядом Князев встряхивает меня за плечи, убеждается, что я сфокусировала на нём взгляд. В его глазах явно читается что-то на языке Вовы, и мне хочется глупо хихикать.

– Катя, – очень спокойно говорит он, – с рукой у тебя что?

Я опускаю взгляд.

Вокруг моей ладони вздрагивает и колышется плотная огненная сфера, очень похожая на ту, что создавал Знак Саламандры. Мне чудится, будто огонь сознательно пытается прорваться к коже, злится, кусает рукав, но до ладони и того, что в ней зажато, не дотягивается.

Так. Без паники.

Я до боли закусываю губу. Давай, дорогая, ты сможешь, как на медитации: сила чувствуется в кончиках пальцев – а потом уходит, гаснет, исчезает, и огонь уходит следом…

Есть. Даже рукав погас. Сама себе огнетушитель, ну вы посмотрите.

– Так, – тем же тоном говорит Князев. – Это то, о чём я думаю?

Я молча разжимаю кулак.

На ладони лежит обгорелая соломенная куколка в обрывках красных ниток и с торчащей кверху косой.

Глава 17. О мечтах и ненависти

Спасатели вывезли из лагеря два десятка человек. Усыпили их явно в одно время, однако определить на месте, виновата магия или какая-то химия, не удалось. Князев успел предположить наличие неких артефактов, которые теоретически могли бы испускать соответствующие волны, и почти отправил приехавшее подкрепление их искать, но тут же передумал: если б таковые действительно были и работали, мы бы и сами уже заснули.

Увы, добудиться спящих и узнать причину у них пока не удалось. Всех увезли в больницу – за исключением девушки, у которой я не смогла найти пульс.

– У меня с Вероникой… – Зверев запинается, и лицо его кривится, как от боли. – У нас… словом, был роман.

Мы сидим в его кабинете – хозяин за заляпанным краской столом, Князев в скрипучем офисном кресле напротив, нам с Вовой достались табуретки. Пол застелен газетами, в углу торчит сложенная стремянка, в пыли на подоконнике кто-то совсем недавно играл в крестики-нолики. Лагерь цирку сдали в долгосрочную аренду с возможностью последующего выкупа через пару лет, и Зверев хорошо вложился в ремонт. На стене висит проект с красивыми картинками и подписями: запланированы открытая арена, тренировочное поле, бассейн и пляж, мини-ферма для туристов. Сам директор обосновался на втором этаже каменного дома, большую его часть занимает актовый зал. Внизу – столовая, которую, судя по плану, хотели переоборудовать в кафе.

Если, конечно, теперь на это хватит денег. Погибло больше половины драконов, а их хозяева смогут выступать явно нескоро. На афишах были обещаны выступления до конца апреля – их отмена, возможно, и не сделает Зверева банкротом, но в любом случае неслабо ударит по бизнесу. А если вспомнить всё то, что Лиза рассказывала про организацию питомников…

Да уж, нескоро теперь цирк составит конкуренцию драконоборческим турнирам.

Лизы и Семёна с нами нет – они организовывают приехавших с директором мужиков на отлов и перемещение детёныша псевдодельфина в заводь возле лагеря. Она уже огорожена сеткой, и хочется надеяться, что дикий дракон не сочтёт это таким уж серьёзным покушением на свою свободу. Раньше там купались дети, а сейчас циркачи держат водяных драконов – из тех, кто сидел в реке,