нем мужчину, ведь он – неизмеримо больше, чем гендер, чем даже вообще человек; он – словно бы то время, та эпоха, которую, вопреки всему, хочется называть славной.

Вопреки – да, это самое нужное и точное слово, но почему?

Надо разобраться… И ее трезвый ум заметался подобно человеку, с хмельной горячностью ищущему среди хорошо знакомых ему вещей что-то совсем незнакомое…

Но он все же был дьявольски эффективен, ее ум, спрятавшийся за загадочной полу- или даже четверть-улыбкой: поиски продолжались краткий миг – и незнакомая вещь оказалась знакомой, но забытой. Знакомым, но забытым словом «личность».

И ответ получился вычеканенным, как восхищающие ее формулировки Доктора: «Потому что многие из тех, кому жестокий век назначил быть винтиками, функциями и пушечным мясом, сохранили внутреннюю независимость и отбыли свой жизненный срок личностями – вопреки».

«Но полноте, – возразил бы ей Доктор, если б каким-то чудом услышал эту мысль, – а разве можно быть личностью – благодаря? Личность – всегда вопреки, всегда богоборчество, и нюанс лишь в том, что, борясь с Богом истинным, личность с Ним неразделима, а, принуждаемая уживаться с богами ложными, с ними несовместна».

И Джока радостно с этим согласилась, однако потом еще раз отметила, что Светку она все же не понимает и никогда не поймет.

Восхищаться Доктором Фаустом – конечно!

Благоговеть перед ним – да, да, да!

Но полюбить в нем мужчину?! Возжелать владеть им?! Им – такой космически огромной собственностью?!

Или Светка способна любить ради процесса?! Не желая обладать?! Если так, то она, прозванная Джокой, подругу тем более не понимает и никогда не поймет.

Для нее любви без стремления безраздельно владеть любимым – не существует!

– Да барышня наша, кто ж еще?! – вдруг услышала она. – Кто ж еще с этим справится?

– С чем я справлюсь? Простите, не расслышала…

– Трудно расслышать, когда не слушаешь, – и подмигнул так многозначительно, что Джока вмиг уверилась: он-то все, проговариваемое ею мысленно, расслышал.

И от этого теплая волна затопила ее сердце, и так ей стало хорошо, что недавнее, очень трезво принятое решение родить ребенка не позже чем через три года стало чем-то совсем другим, нежели просто трезвым решением, – оно стало острым желанием ощущать подобную теплоту в сердце часто, очень часто, как можно чаще, в ответ на каждую гримаску ребенка, на каждое смешно исковерканное им слово, на каждый распахнутый взгляд, подтверждающий: «Ты – это я, а я – это ты!»

Нет, решительно, то был странный вечер!

– А справитесь вы, – продолжал Доктор, – с организацией сервисно-монтажной службы. Человек семь в Недогонеже, но это на пике, а пока два-три. Плюс временные бригады для выполнения крупных заказов.

– Да она своими ручками ни один тахограф не подсоединит, ее же монтажники на хер посылать будут! – возмутился Троцкий.

– Ох, парень, плохо же ты знаешь свою жену! Тот из них, кто ее хоть раз пошлет, кланяться ей потом за квартал будет. А насчет «своими ручками»… В капитаны никто и никогда не пробивался из кочегаров, механиков или электриков. Всегда из штурманов… Не задумывался почему? Ты – прирожденный директор по развитию и сможешь стать неплохим генеральным. А идеальный исполнительный директор – это она. Но одновременно и идеальный финансовый директор, так что придется вам на двоих взять сразу четыре должности.

– Как хорошо, на меня должностей не осталось! – возликовал Гвидон.

Вернее, вроде бы возликовал, потому что нотку досады в этом «хорошо» Доктор Фауст все же уловил.

– А ты, дорогой мой Князь, будешь работать Князем. То, что теперь по-новому называется Government Relations, или лоббизмом, в социалистическую нашу старину именовалось «пролезть без мыла в любую жопу». Умение дорогостоящее, а у тебя оно – врожденное и дармовое. Большая удача!

Они вломились в рынок, и, вопреки присказке Гвидона «тупые мы, но везучие», дело было не в улыбках Фортуны…

К слову сказать, та московская компания, которая, преисполнившись столичного снобизма, сказала по поводу установки тахографов свое «фи», вскоре сошла на нет, внедрением ничего интеллектуального в логистические потоки так и не отметившись. Гвидон же, заслышав, что одно из наших «национальных достояний» собирается оснастить тахографами свой необъятный парк грузовых автомобилей, не поленился пройти по длинной цепочке сколковских знакомых, твердя одну и ту же фразу: «Мы согласны на рабский труд!» И оказалось, что «негры» на наших просторах и в наше время нужны не менее, чем оные без кавычек – на просторах иного континента и в иные времена. Вследствие этого, натренировавшись на оснащении парка нескольких близлежащих автопредприятий, десять поштучно отобранных Джокой монтажников в конце декабря оказались за несколько тысяч километров от родного Недогонежа.

В городе, истинного названия которого мы упоминать не станем, а скроем его под метафорой «Дверь в кладовую подземных сокровищ, по сравнению с которыми содержимое пещеры Аладдина выглядит жалкой заначкой». Или, если короче, в городе «Дверь».

Все протекало, как советская предновогодняя штурмовщина, слегка припудренная новым экономическим лексиконом: в конце августа «достоянием» был объявлен конкурс на оснащение трех тысяч грузовых автомобилей разной грузоподъемности, разбросанных по добывающим предприятиям в радиусе шестисот километров от «Двери».

Через месяц конкурс был выигран заранее для того назначенной дочерней фирмой «достояния».

Еще через месяц субподрядчиком «дочки» стала ее собственная «дочка», заказавшая в Германии три тысячи тахографов.

В последний день месяца, означенного в договоре поставки, большой контейнер с тремя тысячами аккуратных коробочек миновал таможню и прибыл на соответствующий склад города «Дверь», где в нетерпеливом ожидании маялись монтажники «Тахонета», субподрядчика «дочкиной дочки».

Теперь давайте считать.

Один монтажник может за смену установить и активировать пятнадцать тахографов.

Соответственно, десять монтажников – сто пятьдесят.

Стало быть, три тысячи бортов будут оснащены за двадцать рабочих дней.

Три дня кладем на хвори и неприятности типа нелетной погоды, еще три на помывки, отсыпания и приятности типа чьих-то дней рождений. По всему получается, что к Новому году в зале прибытия недогонежского аэропорта монтажники попадут в нежные объятия жен и не совсем жен, а Троцкий, Джока и Гвидон поздравят себя и друг друга с тем, что хотя прибыли нет и в помине, однако репутация надежной фирмы «Тахонетом» обретена.

Но первого декабря бригадиру монтажников сообщили, что в город «Дверь» для переоснащения в теплых боксах прибудут максимум четыреста автомобилей, а остальные две тысячи шестьсот так надолго – на двое суток – с текущей работы снять невозможно. Придется, стало быть, с ними работать на местах, то есть в радиусе, как мы уже упоминали, шестисот километров.

– Мы на такое не подписывались! Мотаться по зимникам хер знает куда и впахивать на морозе мы ни